Слово в день пятидесятницы*

(Говорено иеромонахом Филаретом в Александроневской лавре; напечатано отдельно и в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.) 1811 год

Исполнишася вси Духа Свята. Деян. II. 4. После того, как погрузившийся в твари

1

, не могши сносить несозданнаго света, человек "скрылся" (Быт. III. 8) от Бога, и Бог скрылся от человека, дабы не истребить преступника святым Своим присутствием, Единый

2

Триипостасный, по неизреченной благости, вновь приближился к отчужденному

3

, в постепенных откровениях, да «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца и общение Святаго Духа» (2Кор. XIII. 13) возставит и паки превознесет падшаго. Явился Отец в обетованиях любви и милосердия и устрашеннаго всемогущим правосудием грешника провождал к ходатайству Сына: явился Сын под покровом человечества, и, в Себе Самом победив грех, и умертвив смерть, отверз Благодати Святаго Духа дверь к сынам гнева: явился наконец Дух Святый в знамении огненных языков и проникнул в Апостолах естество человеческое, дабы усвоить ему благоволение Отца и заслуги Сына и соделать, да будем «причастницы божественнаго естества» (2Петр. I. 4). В тот самый день, в который дан некогда на Синае закон «духа работы в боязнь» смерти; в тот самый день исшел ныне

4

от Сиона «закон Духа жизни, свободы, сыноположения» (Рим. VIII. 15, 2): да разумеем, что «не постигнутое» плотским Израилем «оправдание закона исполняется» в чадах веры, «ходящих по духу» (Рим. VIII. 31, VIII. 4), и общество спасаемых предызмеренным шествием приближается к совершению. Итак, мы должны взирать на сошествие Святаго Духа не токмо как на чудо, прославившее Апостольскую церковь, но и как на событие, существенно сопряженное с делом нашего спасения. Настоящее торжество не есть простое воспоминание прошедшаго, но продолжение Апостольскаго приготовления к приятию онаго «Духа», непрестанно «дышащаго, идеже хощет» (Ин.3:8). Апостолы, как повествует книга их деяний, после постоянных и единодушных молитв, «исполнишася... Духа Свята» (Деян. 2:4); и не только Апостолы, но, по изъяснению святаго Златоуста, и пребывавшие с ними ученики, «имен народа вкупе яко сто и двадесять» (Деян. I. 16), «исполнишася вси». И нас ныне церковь, как и в Иерусалимской «горнице» (Деян. I. 13), во храме сем совокупляет, дабы призвать Утешителя Духа истины, да приидет и вселится в нас. Чтобы столь важное прошение не сретилось с древним упреком: «не веста, чего просита», (Мф.20:22; Мк.10:38) – вникнем, слушатели, предварительно, что такое «исполниться Духа Свята» и колико дар сей необходим для всех и каждаго. Не осмелимся говорить здесь о Духе Святом, как о третием лице покланяемыя Троицы, исходящем от Отца и почивающем в Сыне; сам только «Божий Дух испытует... глубины Божия» (1Кор. II. 10). Дух, посылаемый Сыном от Отца (Иоан. XV. 26) в спасительных дарах, Дух, исполняющий человека, человек, исполненный Духа: – вот предметы, которые постигает человек, но и то человек, Духом же обитаемый; мы, едва ли «начаток духа имуще» (Рим. VIII. 23), только издалека, чрез зерцало слова Божия, приникать можем в явления сего великаго таинства. Что такое Дух Святый в первоначальных дарах Своих, сие изъясняет Сам Он Своими «огненными языками». Он есть невещественный «огнь», который действует двумя силами: светом и теплотою, – светом веры, теплотою любви. Сей небесный свет, по выражению Соломона

5

, «предходит и просвещает, дондеже исправится день» (Прит. IV. 18). «Разгоняет мглу неведения и сомнений; открывает обман призраков»

6

, которые погрязший в чувственности разум принимает не редко за истины; дает человеку видеть себя самого в наготе растленной природы, познать мир в отношении к душе и ощутить присутствие Бога, яко источника света; сообщает «уповаемых извещение, вещей обличение невидимых» (Евр. XI. 1)

7

. По той мере, как свет от Солнца правды умножается в уме, согревается и воспламеняется сердце. Любовь Божественная изгоняет из него самолюбие, попаляет в нем терние плотских пожеланий, очищает; упраздняет его и взаимно привлекает в душу новый свет. Слияние сих источных даров Духовных образует «огненный язык, изрекающий закон Бога» Слова «в сердце» (Псал. XXXVI. 31) человека, «воображающий в нем Христа» (Гал. IV. 19), совершающий «возрождение»

8

в жизнь духовную. Способ, каковым человек исполняется благодатных даров, есть единое нераздельное действие Св. Духа, которое, однако, в человеке начинается и прекращается, уменьшается и возрастает, длится и ускоряется, приемлет различныя направления и виды; всегда соответствует готовности приемлющаго, но никогда не зависит от его произвола; сопровождается ощутительными следствиями, но убегает от разсудка, желающаго взойти к его началу. Простираясь из внутренняго во внешнее, оно уподобляется влаге, сходящей на руно Гедеоново (Суд. VI. 38), которая из воздуха открывается в каплях воды и наполняет окрин, – или ветру, примечаемому в тех движениях, которыя он производит, но не в тех, которыя его составляют. «Дух, идеже хощет, дышет, и глас его слышиши, но не веси, откуду приходит и камо идет, тако есть всяк человек, рожденный от Духа» (Иоан. III. 8). Какия же суть примечательнейшия перемены, которыя могут означить путь Духа Божия в душе человеческой? Бывают минуты, в которыя и преданный миру и плоти человек пробуждается от очарования, в каковом они держат его; видит ясно, что прошедшая жизнь его есть цепь заблуждений, слабостей, преступлений, измен Богу, что дела его естественно суть семя будущих казней, и что самыя добродетели его не постоят пред взором вечнаго Судии; осуждает сам себя, трепещет всем существом своим и, будучи отчаян в самом себе, чрез сие отчаяние влечется к упованию на Бога: «сие расположение»

9

к покаянию что есть иное, как не тот «Дух велик и крепок, разоряя горы и сокрушая камение» (то есть низлагающий гордость и умягчающий жестокосердие), который посылает пред собою «мимоходящий Господь» (3Цар. XIX. 11)? Что, как не то «дыхание бурно», которое предвещает сошествие Святаго Духа (Деян. II. 2)? Что, как не тот «страх Твой, Господи», среди коего мы «во чреве приемлем Дух спасения Твоего» (Ис. XXVI. 18)? Блажен, кто «с покорностию дает влещи и себя»

10

сему стремлению Духа Божия! Оно поведет его «тесным путем» (Мат. VII. 14) самоотвержения; заставит его самого исторгать то, что прежде посеял, и разрушать то, что созидал; научит его страдать и «радоваться во страданиях» (Кол. I. 24); «распять плоть со страстьми и похотьми» (Гал. V. 24), дабы совершенно предать дух в руце Божии. Мало-по-малу бурное дыхание превратится в те кроткия, «неизглаголанныя воздыхания», коими «Сам Дух о нас ходатайствует» (Рим. VIII. 26), – в тот живой глас, коим «вопиет Он в сердцах наших: Авва Отче» (Гал. IV. 6); и тогда человек исполняет Христову заповедь о «непрестанной молитве» (Лук. XVIII. 1), «что, при однех собственных силах, было бы для него невозможно и по его склонности к разсеянию, и по неведению предметов и образа истинной молитвы: «о чесом бо помолимся»"

11

, «якоже подобает, не вемы» (Рим.8:26). С упражнением в непрестанной молитве неразлучно соединяется Духовное уединение, в котором христианин, «вошед в клеть свою и затворив двери» (Матф. VI. 6), пребывает, подобно как Апостолы, в «ожидании обетования Отча» (Деян. I. 4). Он не вдается в развлечение, в коем миролюбцы, связанные суетными благоприличиями, преследуя утехи, преследуемы заботами, редко возвращаются к себе: но «пленяет разум в послушание Христово» (2Кор. X. 5) и все свои желания или воскриляет горе, где «живот его сокровен есть со Христом в Бозе» (Кол. III. 3), или упокоивает "внутрь" себя, где Благодать, наконец, должна открыть «царствие Божие» (Лук. XVII. 21). Исполняет обязанности своего состояния, не привязываясь к соединенным с ними выгодам; пользуется наружными благами, но «не прилепляется к ним»

12

; приобретает так, как бы не имел нужды; теряет так, как бы отдавал излишнее. Если человек твердо решится, по возможности, удерживать себя в сем состоянии самоотчуждения, то скоро его «пустыня жаждущая процветет, яко крин" (Ис. XXXV. 1), «зерно горушно, вверженное в вертоград души его, возрастет в древо велие» (Лук. XIII. 19); сквозь «тлеющий покров ветхаго человека», отчасу более «совлекаемый, будет просиявать новый человек, созданный по Богу в правде и преподобии истины» (Кол. III 9. Еф. IV. 24); и дух святыни дышать будет во всех его способностях и действиях. Так исполненный Духа Свята человек не потемненному предразсудками оку представляет такой образ совершенства, пред которым, как тень, исчезает все, что мир называет прекрасным и высоким. Его, слушатели, оценил Апостол, когда о некоторых подвижниках веры сказал, что их «не бе достоин весь мир» (Евр. XI. 38). Благодать превращает в безценное сокровище все, к чему ни коснется в человеке, ей преданном. В его уме сияет дух премудрости, – не той, которою сыны века сего преимуществуют, по словам Спасителя, «в роде своем» (Лук. XVI. 8), то есть которая научает их быть изобретательными в способах и ловкими в случаях к снисканию временных выгод и умножать свое достоинство не столько в себе, сколько во мнении других, – но премудрости, «духовно востязующей вся» (1Кор. II. 15), дабы все обратить в средства к единому вечному благу души. Его волю движет дух свободы: ибо «закон Духа жизни о Христе Иисусе» его «свободил от закона греховнаго и смерти» (Рим. 8:2), который дает своим рабам столько тяжких владык, сколько есть нужд и прихотей, страстей и привычек. Во глубине сердца его почивает дух утешения и «мира, всяк ум превосходящаго» (Фил. IV. 7), который Иисус Христос дает ученикам своим, «не якоже мир дает» (Иоан. XIV. 27): ибо мир мира есть краткая дремота под шумом опасной бури, – безопасность, основанная на неведении, так что радостныя восклицания: «мир и утверждение!» иногда прерывает «внезапу нападающее всегубительство» (1Сол. V. 3); напротив того, мир, даруемый Христом

13

, утверждается на непоколебимой уверенности в примирении с Богом, «так что христианин в самых искушениях, скорбях и опасностях «не стужает си», но и «в смерть предается» мирно, в уверении»

14

, что «еже ныне легкое печали по преумножению в преспеяние тяготу вечныя славы соделывает» (2Кор. IV. 8–17). В нем обитает дух величия, которое не есть ни слепая отважность, ни гордость, покрытая пышностью, ни блеск естественных добродетелей, нечистых в своем источнике, но истинная возвышенность мыслей, занятых Богом, обширность видов, ограничивающихся одною вечностию, благородство чувствований, рожденных и воспитанных словом Божиим, – дух смирения, которое среди богатства благости Божией усматривает в себе одну бедность и недостоинство, дабы тем более «величить Господа»; между тем как «не возрожденные»

15

Духом Божиим в самых недостатках своих стараются находить нечто великое, самым унижением просят себе почтения, «пресмыкаются, чтобы подавлять других»

16

, – дух силы, с которым христианин не есть более оный человек «безсильный»

17

, пленник собственных чувств, со всех сторон открытый нападениям врага, побежденный прежде сражения и, дабы усмирить одну страсть, покаряющийся другой; но добрый воин, «облеченный во вся оружия Божия» (Еф. VI. 11)

18

, «могущий вся о укрепляющем его Иисусе Христе» (Фил. IV. 13), «силою восхищающий царствие Божие» (Матф. XI. 12). Что сказать о тех чрезвычайных «дарованиях, о тех явлениях Духа,» которыя избранным Божиим даются «на пользу» (1Кор. XII. 4, 7) других, в созидание всея церкви? О, несравненное счастие быть сосудом, жилищем, орудием Духа Божия! О, блаженство на земли небесное! О, таинство, в котором сокрывается все, чего ищет дух человеческий, и о чем «вся тварь... совоздыхает и сболезнует» (Рим. VIII. 22)! Но, «Господи! кто верова слуху нашему, и мышца Господня кому открыся» (Ис. LIII. 1)? «Плоть и кровь не являют» (Матф. XVI. 17) сего таинства: мир думает, что и на небесах дышат духом мира, и, столь многократно слыша глаголющих языком Духа Твоего, доселе, так же, как прежде, ругается: «вином исполнени суть» (Деян.2:13). Так. Есть и между христианами люди, которым дары Святаго Духа кажутся столь странными, что если не смеют совсем отвергнуть их, по крайней мере относят к другим лицам и временам; а сами, не помышляя о возрождении, довольствуются или праздною надеждою на заслуги Ходатая, или даже собственною честностию. Не будем обманываться привлекательным видом, который имеет обыкновенная мирская честность. Не быть врагом веры, не делать вопиющих несправедливостей, оказывать иногда благодеяния, убегать вредных излишеств, – кратко, исполнять только необходимыя и наружныя обязанности человека и члена общества – значит только «повапливать свой гроб» (Матф. XXIII. 27), который между тем остается «внутрьуду полн костей мертвых;» значит срывать «листвие древа животнаго», данное во «исцеление языком», но не вкушать «плодов» (Апок. XXII. 2) его, долженствующих питать христианина; значит иметь «правду книжников и фарисеев», которая не вводит «в царствие небесное» (Матф. V. 20). А проникнуть в изгибы своего сердца, отколе «исходят помышления злая» (Матф. XV. 19), и там водворить чистоту и святость, а «соблюсти весь закон», и не согрешить ни «во едином», дабы «всем» не быть «повинну» (Иак. II. 10), – какой своему токмо разуму и силам оставленный человек похвалится, что исполнит сие? Един «Бог зиждет в человеке сердце чисто, и дух прав обновляет во утробе» его (Псал. L. 12). Должно «родиться свыше», чтобы «видеть царствие Божие» (Иоан. III. 3). С другой стороны, когда «неистленное семя» (1Петр. I. 23) сего вышняго рождения низведено на землю смертию Богочеловека, мы не можем и остальное предоставить, безконечной впрочем, силе заслуг Его. Как? Разве Бог предал Сына Своего в жертву не только своему Правосудию, но и нашей неблагодарности? Разве мы для того познали действительность крестной жертвы, чтобы тем с большею безпечностию оставаться в бездействии? Так мыслить не есть возвышать цену заслуг Христовых, но паче «унижать их»

19

и почивать на них с такою же пагубною безопасностию, как некогда Иудеи «почивали на законе». «Если мы во Христа крестились, то, согласно сему исповеданию, да явим в себе плоды крещения не только водою, но и духом; ибо Христос «крестит Духом Святым и огнем»

20

(Матф. III. 11). Наконец, когда Божественный дар Духа кажется нам редким явлением: не заключим из сего, что он не для всех. Он для всех, как скоро все для него. Если не примечают более следов Его: то или имеют очи – и не видят; или в самом деле вопрос: «егда приидет Сын человеческий, обрящет ли веру на земли» (Лук. XVIII. 8), – приближается к разрешению, и самый мир находится при последнем издыхании. Вселенная знает, что случилось с нею тогда, когда рек раздраженный Бог: «не имать Дух мой пребывати в человецех сих во век, зане суть плоть» (Быт. VI. 3). Тогда не только беззаконный род человеческий, но и тварь, «повинувшаяся суете неволею,» потребились мстительными волнами. Еще подобное прещение – и наступит огненный потоп суда последняго! Но доколе Бог сохраняет бытие наше, христиане, и благоденствие Церкви Своей, дотоле мы не можем сомневаться, что Дух Божий в ней «пребывает». Также, как при создании мира, Он «ношашеся верху воды» (Быт.1:2), носится Он и ныне, при продолжающемся возсоздании человека, над бездною разстроеннаго естества нашего и животворящим осенением оплодотворяет его к благодатному «возрождению»

21

. Предадим себя Его всесильному действию; преведем к нему наши мысли и желания от смешения плоти и мира; воззовем из глубины отпадения нашего, да снидет на нас и Своею благодатию, ходатайством Искупителя нам приобретенною, очистит, просветит, обновит, освятит и спасет, Благий, души наша. Аминь.

2. Слово в неделю четвертую по пятдесятнице

(Говорено в Александроневской лавре; напечатано отдельно22 и в собр. 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.). 1811 год

Оброцы греха, смерть: дарование же Божие, живот вечный, о Христе Иисусе Господе нашем. Рим. VI. 23. Некогда имя «греха» было для христиан так ужасно, как проклятия и казни. Апостол Иаков, желая одним ударом сокрушить гордость хвалящагося ведением истины, но живущаго по плоти человека, сказал только, что ему грех: «Ведущему добро творити, и не творящему, грех ему есть» (Иак. IV. 17). Ныне многие содрагаются при имени безчестия, урона, смерти: мысль о грехе, подобно привидению, не тревожит более просвещеннаго века. Так ли совершается в нас предсказанное пророками о царстве Мессии: «яко да обетшает согрешение» (Дан. IX. 24)? Ах! Согрешение обетшавает в нас не так, как старая одежда, которую повергают к ногам, когда облекаются в новую; но так, как застарелая болезнь, в которой чувствование боли притупляется временем, и которую мало наконец отличают от здравия

23

. Столь опасная привычка подкрепляется столь же бедственною недальновидностию, с каковою мы смотрим только на прелестную личину, под коею грех нам является; но не проникаем в истинное свойство его, и не соединяем с ним его последствий. Что такое наши недостатки, бедствия, смерть? – Говорят

24

: несовершенства природы, действия случаев, удары судьбы! – Так-то самолюбие удобнее позволяет нам хулить Бога, нежели находить источник зла в себе самих. Правда Божия, слушатели, не имеет нужды в нашем оправдании. Но неправда наша должна быть обнажаема для нашего же от Бога оправдания. На сей конец, сообразно настоящему чтению из Апостола, откроем по возможности необходимый союз греха со смертию, «оброцы греха смерть», и пагубному обольщению греховнаго состояния противоположим преимущества состояния благодатнаго: «дарование Божие, живот вечный, о Христе Иисусе Господе нашем» (Рим.6:23). "Бог, – как говорит Премудрый, – смерти не сотвори» (Прем. I. 13). От источника жизни могло ли что проистечь, кроме жизни? Дав бытие ничтожеству, Он дал бытию закон, по которому бы оно действовало ко благу: действование по сему закону есть

жизнь

. Благороднейшия твари получили свободу, которая есть способность исполнять закон, по сознанию его совершенства, из любви к Законодателю, и которая посему не исключает возможности отступить от онаго; а такое произвольное отступление от закона есть

грех

. Но Поелику тварь, выходя из пределов, премудростию и благостию Творца ей поставленных, не может взойти к высшему совершенству, котораго, будучи сама в себе ничтожество, не только дать, но ниже возвратить себе не может; то ея уклонение от закона по необходимости есть падение в низший круг действования, разстройство, разрушение,

смерть

. Вот путь, по которому «единем человеком грех в мир вниде, и грехом смерть» (Рим.5:12). Он входит, как тать, и потом неистовствует, как разбойник: обнажает, порабощает, убивает. Человек, по троякому отношению своего действования к самому себе, ближнему и Богу, может наслаждаться троякою жизнию: естественною, как существо видимаго мира, гражданскою, как член общества, и духовною, как умаленный малым чим от ангел: преобладающий грех и на жизнь естественную, и на целыя общества, и на безсмертный дух человеческий налагает дань смерти. «Оброцы греха, смерть» (Рим.6:23). В первобытной невинности человек был безсмертен по телу, равно как и по душе. Покоренныя ему твари подвержены были естественным изменениям, – однако так, что ни владыка их, ни оне сами от того не страдали. Едва грех овладел сим владыкою, как и в его владениях, и в нем самом, по непостижимому действию правосудия Божия, возстал мятеж: и скоро бы, может быть, «опустошило всю землю» единое «беззаконие», если бы

25

милосердый Бог не положил между им и его пагубными последствиями некотораго разстояния, дабы оставить место покаянию и благодати. Между тем дивный Промысл заповедал смерти в различных видах преследовать и поражать грех в такой соразмерности с его шествием и силою, чтоб его же порождение было препятствием его могуществу, и чтобы ослепленный впрочем грешник без труда узнавал в нем своего врага и убийцу. Дабы показать вам действие сего Божия суда, я не укажу на первый мир, вдруг погребенный в волнах за умножение неправды; или на древние грады, которые воплем своего разврата низвели на себя небесный огнь; или на гробы похотения, которые в безплодной пустыне создала себе роскошь Евреев и проч. Кто имеет очи: тот, не обходя веков и стран, всегда и везде видит меч Божий на преступление, сокрытый в самой природе и в обыкновенном течении дел человеческих. Не видите ли вы, как смерть, по выражению Пророка, «восходит сквозе окна ваша» (Иер. IX. 21), – проникает во все чувства и силы, поколику открываем их для греха? Как чаша земных удовольствий изливает если не всегда скоропостижный, то, без сомнения, медленный яд в уста неумеренности; корысть не столько наполняет сокровищницы златом, сколько душу мучением; обида вызывает против себя если не правосудие, то другую обиду; коварство упадает в яму, которую изрыло ближнему, и «мужие кровей и льсти не преполовляют дней своих» (Псал. LIV. 24)? Как самое тонкое злоупотребление способностей естественных изощряет на себя столь же тонкое оружие: гордость убивает разсудок; мудрость, «неискусившая имети Бога в разуме, предается в неискусен ум творити неподобная» (Рим. I. 28); и в самый корень греха – самолюбие – от времени до времени ударяет гром злополучия? И когда Бог, «не хотящий смерти грешника», говорит о Себе, что Он «наводит грехи отцев на чада и на чада чад, до третияго и четвертаго рода» (Исх. XXXIV. 7): не то ли сие значит, что самый грех, неограниченно возобладавший человеком, внедривается в существо его, распространяет власть свою вместе с жизнию, которую он дает другим, и если не свергнут сего наследственнаго ига, собирает свои «оброки» с сынов, внуков и правнуков? Но ежели сим или другим образом греховная болезнь одного может сделаться заразою многих, то удивительно ли, что и последующая за нею смерть также постигать может племена и народы, как и человеков? Жизнь общественная получила начало тогда, как Бог рек первой человеческой чете: «наполните землю, и господствуйте ею» (Быт.1:28): здесь нет ни разделения, ни разрушения. От чего же смертны, а иногда и чрезмерно кратко-жизненны сии тела гражданственныя, если не от того же, как и естественныя? Оскудение любви к отечеству и взаимной искренности между членами общества сопровождается слабостию и безпорядком в его действиях; роскошь, поглощая его истинное довольство, измучивает его вымышленными нуждами; стремление к преобладанию и неправосудие возбуждают против него внешних и домашних неприятелей; в вере и благочестии оно хранит или теряет основание своих законов, побуждение деятельности, страх злодейства, награду подвигов, залог безопасности, – словом, жизнь и душу. Если ты, правоверное Отечество, не стареясь, переживаешь твоих соседов и врагов, то благослови правду и веру, которыя Господь Саваоф оставил тебе, как семя долгоживотное! Без них никакой народ не может ожидать себе лучшей участи, нежели возлюбленный, но неверный Богу Израиль. «Вскую умираете, доме Израилев?» вопиет к нему Иезекииль (Иез. XVIII. 31). Вотще, совратясь от пути правды, мечтаешь ты, что «не управится путь Господень» (Иез.18:25); напрасно думаешь ускользнуть от Его правосудия, – ты сам себя умерщвляешь твоим нечестием. «Вскую умираете, доме Израилев?» Если и бывают случаи, когда «путь нечестивых спеется» (Иер.12:1), и рука их господствует, то сие есть или последняя мзда, которую восприемлют они за некий останок добродетелей, или последнее напряжение, которое лишит их останка крепости. Развратное общество в силе – подобно человеку в горячке: его сильныя и быстрыя действия суть действие болезни, а часто и предвестие смерти. Державный Пророк видел и описал судьбу торжествующаго нечестия: «видех нечестиваго превозносящася и высящася, яко кедры ливанския». Но долго ли продолжалось сие явление? – «Мимо идох, и се не бе» (Пс. XXXVI. 35). Впрочем все казни, преследующия беззаконие в естественной и общественной жизни, суть токмо припоминательный образ и, так сказать, след истинной смерти, совершенно неразлучной от греха. «В оньже Аще день снесте от древа, смертию умрете» (Быт. II. 17). Вам известно, что Адам девять веков жил на земле по снедении от древа запрещеннаго: или не сбылось сие слово, коего ни единая черта не может прейти, хотя бы небо и земля поколебались? – Нет! Адам точно «умер» в день грехопадения: умер в своем уме, который, быв причастен Божественнаго света, облекся во мрак чувственности; умер в своей воле, которая утратила силу стремиться ко благу духовному; умер в своем сердце, которое упало с высоты небесной любви и блаженства и раздробилось по числу земных прелестей; умер в своей деятельности, которая с сего времени могла производить только «мертвыя дела» (Евр. IX. 14). Что убо и мы, рожденные во грехах и слишком богатящиеся сим наследием Адамовым, – что мы в «теле смерти сея» (Рим. VII. 24), как не живые мертвецы во гробах своих? Смерть тем более убийственная, чем менее ощущаемая, и ужаснейшая всех смертей, которыя мы видим и знаем! Ибо те убивают временное, а сия вечное; те сами смертны, а сия может быть безсмертною. Гроб, по словам одного христианскаго учителя (Тертул.), есть убежище от смерти; но это не для умирающаго во грехе, ибо его и за гробом ожидает «смерть вторая» (Апок. XXI. 8) или раскрытие первой смерти во всех ея ужасах. Познаем, слушатели, чего мы должны страшиться. Если страшен меч, то еще страшнее убийца; если ужасна смерть, которая поражает не столько человека, сколько грех, то колико ужаснее грех, который рождает смерть! Но Поелику страх есть безполезный мучитель, доколе он не есть пестун любви: не умедлим обольщаемому грехом сердцу нашему дать достойнейший его прилепления предмет и к нему единому, по возможности, соберем все расточенныя силы наши, как печальные обломки кораблекрушения к безопасному берегу. – Какой животный свет посылает небо в наш внутренний ад! И как скоро убегает от него сень смертная! Бог правды и мздовоздаяния для праведника, становится Богом милосердия и благодати для грешника! «Дарование же Божие, живот вечный, о Христе Иисусе Господе нашем» (Рим.6:23). Нашедши нас мертвыми, благодать не требует, чтобы мы заслужили жизнь, ибо сие невозможно. Она обретается не ищущим; является не вопрошающим; дарствует, а не воздает. «Дарование Божие». Приметим же греховную слепоту нашу. Чего мы не делаем для удовлетворения суетным желаниям и страстям законопреступным! Богатству жертвуем спокойствием, чести – богатством и опять спокойству – честию; бросаемся в опасности, дабы извлечь из них славу, или повергнуть в них соперника; проводим век в непрестанных заботах, дабы достигнуть лучшаго состояния, которое всегда удаляется от нас; и, видя свое здравие ослабевающим, продолжаем убивать себя чрезмерными усилиями, чтобы дожить желаемаго. А свергнуть тяжкое бремя греха и взять легкое иго Иисуса, исхитить слабое сердце от мира и положить его в силу Божию, совершающуюся в немощах, упраздниться и дать Богу творить в нас свое дело – это трудно, это превышает наши силы!.. Увы! Мы бываем деятельнее и сильнее для нашей погибели, нежели сколько нужно бы для нашего спасения. Благодать возобновляет и возвращает человеку все, что грех ни разрушает. Она паки почерпает ему духовную жизнь из Бога, ея источника; вводит его в сочленение безсмертнаго тела Церкви и, когда земная наша храмина тела разорится, уготовляет храмину нерукотворенную на небесах. «Живот вечный». Напротив, за какую награду мы работаем греху? – Поставим себя между им и смертию, и, озревшись сюду и сюду, мы невольно повторим вопль сына Саулова: «вкусих мало меду, и се аз умираю» (1Цар. XIV. 43). Я вкусил несколько капель удовольствия – и вижу пред собою море зол. После нескольких минут наслаждения предстоит вечность мучений. Я не насытил и плоти, а погубил душу. «Вкусих мало меду, и се аз умираю». Наконец, благодать представляет нам всемогущаго Подателя и вернейшаго Споручителя своих даров, Иисуса Христа Богочеловека. Он есть Бог, ибо наше возсоздание может совершиться силою единаго Создателя; но вкупе и человек, дабы мы безопасно и дерзновенно приближались к Нему. Он соделался по нас «грехом и клятвою» (2Кор. 5:21; Гал. 3:13), чтоб искупить нас от греха и клятвы, и, стяжав нас кровию Своею, ожидает, чтобы мы все прияли чрез Него в Нем. «О Христе Иисусе Господе нашем». На чем, напротив, утверждаем мы наши надежды, когда покоряемся греху? – Лукавый враг, каждый раз, когда подает нам запрещенный плод, обещает слишком много: «будете яко бози» (Быт.3:5), но, исполнив его волю, мы обыкновенно или ничего не получаем, или получаем несравненно менее, нежели надеялись. И почто же еще опираемся на сей тростяный жезл, который толикократно уже сокрушался под нашею рукою и прободал ее, а не поспешаем ко Врачу, исцеляющему язвы душ и телес? Почто держимся земли, которая коловращает нас вместе с собою, а не имемся всеми силами за крест Ходатая, который есть лествица к небесам? Почто, когда так быстро «преходит образ мира сего» (1Кор. 7:31), «внегда смущается земля, и прелагаются горы в сердца морская» (Псал. XLV. 3), мы, от угрожающих и нам ударов, не сокрываемся в язвы нашего Спасителя? О Боже, не хотяй смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему! Возьми грех наш, да не возмет он с нас оброка смерти вечныя; и подаждь нам Твое дарование, живот вечный, о Христе Иисусе Господе нашем. Аминь.

3. Слово на Рождество Христово.

(Говорено архимандритом Филаретом в Александроневской лавре; напечатано отдельно и в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.) 1811 год

Велия есть благочестия тайна, Бог явися во плоти. (1Тим. 3:16.) Новый Адам исходит из девственной земли. Жена, источник проклятия, износит росу благословения. Является истинный «Ной», который «упокоит нас от дел наших, и от печали рук наших, и от земли, юже прокля Господь Бог» (Быт. V. 29). Безродный «Мелхиседек» (Евр. VII. 3), рожденный без матери, рождающийся без отца, приходит наследовать Царство и Священство вечное. Преходит наконец долгая ночь страха и ожидания всемирнаго; – и утренний свет проникает во мрак Ветхозаветнаго Святилища, отверстаго не столько к ежедневному, сколько к вечному Востоку. Небесная Манна изсыпается от стамны, ее сокрывавшей. Жезл Иессеев прозябает вместо увядающаго жезла Ааронова. Христос раждается. Приидите, пастыри кроткие, и облобызайте Агнца и Пастыря, – Агнца, пасущаго пастырей, и Пастыря, имеющаго собрать во едино мирное стадо с агнцами волков и юнцев со львами. Приидите, волхвы мудрые, и поклонитесь тайнам древняго младенца; научитеся от Слова немотствующаго, вкусите от ангельскаго хлеба на трапезе безсловесных, и видите, яко благ Господь. Сонмы небесных сил, «восхвалившие» Господа, «егда сотворены Быша звезды!» (Иов.38:7), удвойте и утройте ваши славословия пред вашим Солнцем, и для нас восходящим. Христос раждается. Христос раждается в Вифлееме: и в сем ли состоит вся настоящая радость и вся слава в вышних Богу? Слава Богу: если Он раждается и для нас

26

, ибо, по намерению судеб

27

, «сие Отроча родися нам, и дадеся нам» (Ис. IX. 6). Среди торжества о Его рождении, Церковь страждет болезнию рождения, дабы Он «вообразился» (Гал. IV. 19) в нас. Не презрим радостной скорби нашея Матери: снимем хотя некоторыя черты с образа рождения Иисусова и положим их в сердцах наших. Вифлеем был отечественный град предков Иисусовых: однако Иосиф и Мария не имели в нем ниже убогой хижины, ниже пяди земли наследственной, ни пребывания постояннаго. Провидение, рукою Кесаря, привело их в сие место, из котораго предопределено было «изыти Вождю Израиля» (Матф. II. 6). Чуждые в земле предков своих, пришельцы в своем отечестве дали отечество Сыну Того, «из Него же всяко отечество на небесех и на земли именуется» (Еф. III. 15). – Христиане! Доколе мы живем в мире с безпечностию граждан и наслаждаемся им с самовластием обладателей, дотоле Христос не может вообразиться в нас. Мир непрестанно силится выпечатлевать в душе нашей свои преходящие образы; насыщаемыя желания рождают другия желания, которыя неприметно возрастают в исполинов и зиждут Вавилон. «Блажен, иже имет и разбиет о камень» веры самых «младенцев» (Пс.136:9) сего Вавилона и отчуждит себя от града зде пребывающаго, дабы взыскать грядущаго! Если бы Авраам, по гласу Божию, не изшел от земли своея и от рода своего, то бы он не получил славнаго завета, обетования и наследия. Если бы страждущий Израиль не решился подвергнуть себя трудностям опаснаго и неизвестнаго пути, то Иегова не изшел бы в силах его и не уготовал бы в нем жилище Себе. Если бы прозорливая мать не изгнала невиннаго Иакова от лица мстительнаго Исава, оный не пришел бы на страшное место «врат небесных». Безпокровные токмо странники находят Вефиль и Вифлеем

– дом Божий и дом Хлеба животнаго. Только произвольные изгнанники земли приемлются в граждан неба. Кто желает быть селением Сына Божия, тот должен иметь отечество в едином Боге и, при всей привязанности к отечеству земному, впрочем весьма естественной и праведной, почитать его токмо предградием небеснаго.

Иисус, ничего не заняв от мира в своем рождении, повидимому, не хотел и ему показать ничего собственнаго. Древодел получил имя отца его; носившая его во чреве, по ея признанию, не принесла к сему служению другаго достоинства, кроме чувствования своего недостоинства: «призре на смирение рабы своея» (Лук. I. 48); Он скрыл неизмеримую вечность Свою за днем Своего рождения; престолом Царя царствующих соделались ясли, утварью – пелены, первыми слугами Царствия – пастыри стада; Божия сила и Божия премудрость сокрыты в немощах младенчества. Но кто может измерить разстояние от высоты Божественнаго Существа Его до глубины Его уничижения? Конечный ум не может следовать за Ним, как в его восхождении превыше всех небес, так и в его нисхождении до бездн падшаго естества. Что же при виде толикаго смирения должно чувствовать сердце, желающее быть сообразным образу Иисуса? – «Сила ума, великость духа, знаменитость дел, преимущества званий! я вами не прельщаюсь и не завидую тем, которые гордятся вами. Нет высшей мудрости, как отречься от мудрости для Иисуса; нет большей славы, как разделять безчестие с Иисусом; нет избыточнейшаго состояния, как нищета Иисуса; «нет иной двери к совершенству и блаженству»

28

, как младенчество Иисуса; нет лучшаго украшения для души, в которой Он должен обитать, как видеть себя чужду всех украшений, подобно яслям Его. – Ток благодати, подобно речным устремлениям, изливается в долы: кедры на горах блюдутся громам и молниям. Бог творит из ничего: доколе мы хотим и думаем быть чем-нибудь, дотоле Он в нас не начинает своего дела. Смирение и отвержение себя есть основание в нас храма Его: кто более углубляет оное, тот выше и безопаснее созиждет. Одною из существенных принадлежностей рождения Иисусова была чистота Его Матери, не нарушенная ниже взором, ниже мыслию. Она должна была иметь обручника, но токмо для того, чтоб он был защитником и свидетелем ея целомудрия, и чтоб ея священное девство не казалось осуждением брака

29

. Между тем она была, как единодушно исповедует Церковь, Дева прежде рождества, в рождестве и по рождестве. Взирай на ея пример, стремящаяся к соединению с Богом душа, и виждь в зерцале совершенства ея твою обязанность. Господь есть Бог ревнивый: тогда как Он гласом отеческой благости говорит человеку: «даждь ми, сыне, твое сердце» (Прит.23:26), праведная ревность Его, не менее в духовном, как и в нравственном смысле заповедует: «не прелюбы сотвори» (Исх.20:14). Тот, Кто дал нам сердце, не довольствуется большею или меньшею его долею: оно все должно принадлежать Владыке всяческих. Он не признает достойною Себя никакой любви

30

, которая не основывается на любви к Нему; всякое услаждение, в котором ищем себя пристрастно, всякая мысль, наклоненная к тварям, всякая разсеянность есть удаление от Него

31

. Строгая токмо над собою бдительность может возвести к блаженному с Ним соединению и удержать в нем: «всяцем хранением блюди твое сердце: от сих бо исходища живота» (Притч. IV. 23). Небесный Жених обручается с мудрыми токмо и непорочными девами, не дремлющими при его чертоге; девственная, к единому Богу обращенная душа зачинает духовную жизнь и рождает блаженство чистаго созерцания. «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят» (Мф.5:8); и где? – в самом сердце своем. Чистая душа, подобно как чистая вода, приемлет в себя живыя изображения солнца и неба. Не будем долее удерживать взоров на тех чертах в образе рождения Иисусова, которыя желающих начертать оный в душе своей могли бы устрашить трудностию подражания. Но еще один взгляд на те черты онаго, в которых сквозь самое уничижение сияла Его Божественная слава, и которыя вслед за первыми благодать раскрывает и в нашем рождении духовном. При рождении Христовом Ангелы воспевают славу Божию и мир на земли: они воспевают и при нашем возрождении славу благодати и мир человека с Богом. «Радость бывает на небеси о едином грешнице кающемся» (Лук. XV. 7). Ко Христу приходят с благоговением пастыри и волхвы, несмотря на убожество и неизвестность, которыя отделяли Его, повидимому, от всего мира: так и соединяющийся со Христом соединяется в Нем со всеми верными Ему, столько же неразрывным, сколько непостижимым союзом; тот Дух, который образует из них единое общество, или паче единое тело, иногда нечаянно, всегда благовременно, сближает их друг со другом, дабы взаимно наставлять и поучаться, утешать и принимать утешение, исповедывать милость и славу Божию. – Христу приносятся дары: злато, яко Царю; ливан, яко Богу; смирна, яко мертвому за смертных: но не обещает ли Он и нам, что ищущим Царствия Божия «вся приложатся» (Матф. VI. 33)? Не хощет ли «сотворить нас Цари и Иереи Богу и Отцу своему» (Апок. I. 6)? Не сопрягает ли нашего духовнаго рождения с тою животворящею смертию, после коей «живот» наш будет вместе «с Ним сокровен в Бозе» (Кол. III. 3)? О Боже, давый нам Сына Твоего! чего Ты нам с Ним не дарствуешь? Даждь токмо нам родити в себе дух Христов и жити его жизнию. Тогда пусть и против нас, как некогда против Него, «мятется Ирод и весь Иерусалим с ним»; пусть неистовствует князь века сего, и весь мир вооружается: Ты покрыеши нас в тайне селения Твоего; на воде покойне воспитаеши нас и чрез Ангела завета Твоего введеши нас в гору святую Твою. Аминь.

4. Беседа о молитве Господней.

(Говорена в Троицкой домовой, князя А. Н. Голицына, церкви, в среду недели двадесятыя, октября 23; напечатана отдельно и в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.). 1812

Что Мя зовете, Господи, Господи, и не творите, яже глаголю? Лук. VI. 46. Страшный гнев Господа открывается нам, слушатели, в сем изречении Евангелия

32

! Он укоряет не только тех, которые хулят или забывают святое имя Его, но и тех, которые с благоговением обносят оное в устах своих. «Что Мя зовете, Господи, Господи?» Итак, неужели Бога оскорблять можно и молитвою? – Можно, если устная молитва не сопутствуется сердечною, а сердечная не сопровождается творительною молитвою. «Что Мя зовете, Господи, Господи, и не творите, яже глаголю?» (Лк.6:46). Пророк, изображая отвержение Иуды предателя, во вдохновенном свыше негодовании вопиет

33

: «молитва его да будет в грех» (Псал. CVIII. 7)! Но молитва Иуды, если он молился, повидимому, долженствовала быть самая святая: Поелику он, подобно как и мы, у Самого Сына Божия учился призывать «Отца, иже есть на небесех». Итак, не должно ли страшиться и другим, чтобы святейшую и Божественную молитву Господню не употребить столь недостойным и осудительным образом

34

? Размыслим

о способе правильно и спасительно употреблять молитву Господню

. «Отче наш, иже еси на небесех!» взываем мы, последуя Единородному. Я говорю: последуя Единородному. Ибо кто бы дерзнул произнести сие призывание, когда бы «Единородный» не соделался «Первородным во многих братиях» (Рим. VIII. 29), облекшися в плоть нашу, и если бы мы взаимно не облеклися в Него крещением? Дщери Евы производят на свет только рабов и сынов гнева: одна Церковь рождает чад свободы и благодати. Рождение в рабство совершается без нашей воли: рождение в свободу долженствует быть свободное. Где слабый останок первоначальной свободы воздвигается от земли, расторгает узы плоти, стремится ко благу духовному, там начинается рождение небесное, сыноположение Духа, приемлемое верою. Часто

35

мы произносим имя «Отца небеснаго»; но размышляли-ль мы когда

36

о нашем праве так именовать Его? Занимаясь земными мыслями, земными желаниями, земными действиями, охотно покорствуя суете вместе с тварию, которая покорена ей неволею, безпечно продолжая быть так же «плотию», как и «родились от плоти» (Иоан. III. 6), какую часть имеем мы в Отце небесном, и как можем поставлять себя в сан Его сынов, вместе с Единородным, «иже есть сияние славы и образ ипостаси Его» (Евр. I. 3)? Именуя «Отца небеснаго» не для того, чтобы благодарственно исповедать наше благодатное усыновление, но только для того, чтоб ульстить (если бы то возможно было) Его милосердие, ужели мы думаем нашими воплями обезоружить «правду Бога, испытующаго сердца и утробы?» (Пс.7:10) – Нет, отвещавает Он на дерзновенныя взывания чад мира и плоти, – Я не Отец ваш, доколе вы не тщитесь внутренно соделаться Моими чадами: вы «отца есте» того, коего «вожделения хощете творити» (Иоан. VIII. 44); мне подобает

37

быть для вас токмо Господем рабов и Судиею повинных. Дадим, христиане, Богу нашему быть для нас тем, чем Его именуем. Отторгнем себя от земли; взыщем отечества небеснаго: тогда неосужденно

38

наименуем Отцем нашим живущаго на небесех, и Он без гнева услышит наши прошения. «Да святится имя Твое» – вот первое прошение. Божие имя есть вещь священнейшая в мире. Им совершаются наши спасительныя таинства; им печатлеется верность наших клятв и обещаний; его полагаем мы в основание начинаний наших. Было время, когда оно, исходя из уст рабов Божиих, владычественно потрясало природу и низлагало их врагов видимых и невидимых. Сия непостижимая сила есть собственно Божия, но ея действие в нас зависит от нашей веры и благочестия. Посему

39

заповедано нам хранить имя Божие с благоговением и употреблять с бережливостию: «да не приимеши имене Господа Бога твоего всуе» (Втор. V. 11). Посему, признавая себя недостойными хранителями сего небеснаго сокровища, мы молим Отца небеснаго, да вечно святое в самом себе имя Его святится и в нас; да с благодатною силою произносим его устами; да с верностию изрекаем его делами; да «свет наш просветится пред человеки», и они в нас и с нами «прославят Отца нашего, иже на небесех» (Матф. V. 16). Но что, если язык молящагося, долженствующий освятить имя Божие, или, паче, освятиться им, еще не очищен от празднословия

40

, злоречия, лжи, клеветы? Что, если желания наших сердец противоборствуют хотениям наших устен? Если гласы молебных пений и славословий наших возмущает нами же «возносимый» к небу «вопль нищих» (Иов. XXXIV. 28), которым не благовествовали мы Бога, Отца сирых; заглушает «глас крове братий наших» (Быт. IV. 10), в которых мы не прославили Бога, Судию обидящих? Какая в том польза, что мы на языце носим славу Божию; если язы ́цы, взирая на нашу жизнь, в удивлении вопрошают друг друга: «где есть Бог их» (Псал. LXXVIII. 10)? Сколько можешь

41

, «удержи язык твой от зла.., сотвори благо» (Псал. XXXIII. 14–15) всем сердцем твоим; не вотще молиться будешь, «да святится имя Божие». «Да приидет царствие Твое» – вот второе прошение сынов царствия. Царство Божие – «царство всех веков» (Псал. CXLIV. 13): и еще прежде, нежели родились веки, Бог был царем Своей сокровенной вечности. Ныне во времени Он открывает владычество Творца и Промыслителя в царстве природы, и в царстве благодати любовь Отца Спасителя, – впрочем так, что мы "видим" Его здесь токмо «якоже зерцалом в гадании»

42

(1Кор. XIII. 12). Наконец оба сии царства, постепенно достигая предопределеннаго совершения, преобразятся в единое царствие славы, в котором Он явится сынам царствия «лицем к лицу» (1Кор.13:12), и будет возводить их от славы в славу. Грядущее таким образом от Бога к человекам царствие многих в торжественном пришествии своем обыдет и оставит ошуюю: только избранные и носящие в себе внутреннее семя царствия призваны будут «наследовать уготованное им царствие от сложения мира» (Матф. XXV. 34). Итак, моление наше о царствии Божием есть благоговейное желание, чтобы Бог совершил «чаяние твари, откровения сынов Божиих чающей» (Рим. VIII. 19), и нас сподобил достойно сретить сие вожделенное для всего мира событие»

43

. Искренно ли в нас такое желание? Мы желаем царствия Божия и знаем, что сие царство «несть от мира сего» (Иоан. XVIII. 36); «но не многие ли из нас в легкомысленных мечтаниях созидают здесь каждый собственное царство? Сын силы думает мечем начертать другим закон страха и «унижения»

44

; мнящийся быть мудрым хочет владычествовать пером в царстве мнений; легкомысленный мечтает быть законодателем в удовольствиях и забавах, корыстолюбивый устрояет»

45

темное царство и собирает бездушных подданных в своих сокровищницах. Мы желаем царствия Божия и верим, что в него вводят «узкая врата и тесный путь» (Матф. VII. 14): однако не часто ли, упреждая друг друга, поспешаем занять широкий путь и вступить во врата пространныя? Мы любим поставлять себя одесную других, не представляя того, что, «по самому естественному последствию, идя таким образом на встречу Господу, мы обрящемся ошуюю Его»

46

. Мы желаем царствия Божия и слышали, что "нудится" (Матф. XI. 12) оно: и так делаем ли себе какое насильствие для приобретения его, и не для того ли только молимся о нем, чтобы труд сего великаго дела сложить на единаго Бога? Возревнуем о служении Богу, подобно как мы ревнуем о господствовании в мире; изыдем во сретение царствию Божию путем креста и смирения: тогда молитва о его пришествии не будет лицемерием. Третие прошение: «да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». Бог наш на небеси и на земли творит вся, елика хощет: «воли бо Его кто противитися может» (Рим. IX. 19)? Итак, без сомнения

47

, не умножения могущества желаем мы Всемогущему в нашей молитве. Тварь, одаренная волею, но которая видит все свое блаженство в единой воле Творца своего, молит, да Его воля благая и совершенная покорит себе ея волю несовершенную и слабую, и будет в ней «и еже хотети и еже деяти» (Фил. II. 13). Но что есть воля Божия «на земли, яко на небеси?» – Ангелы суть небо; человеки суть земля: когда земнородные будут служить Богу с любовию столь пламенною, с ревностию столь неудержимою, как Ангелы, тогда исполнится воля Его, яко на небеси, и на земли. – Церковь верующих есть небо на земли; омраченный и заблуждающий мир есть токмо земля; когда и погибшия овцы познают спасительный глас Пастыря и седящии во тьме и сени смертней видят свет велий: тогда исполняется воля Отца светов, яко на небеси, и на земли. – Дух есть, некоторым образом, небо в человеке; плоть – земля: когда «внутренний человек, соуслаждающийся закону Божию», подчинит себе «закон сущий во удех» (Рим. VII. 22–23), а плоть останется тем, чем ей должно быть, – покорною рабынею; тогда исполнится воля Бога духов, яко на небеси, и на земли. Много мы говорим о воле Божией, но едва ли не более помышляем о исполнении своей воли. Мы желаем видеть землю, по исполнению воли Божией, подобною небу, или самым небом; но начинаем ли мы сие великое превращение с самих себя? Любовь ангельская! ты выше нас: я не осмелюсь искать тебя. Любовь христианская! где ты обитаешь? Где ты действуешь, ревность благочестивая? Где почиваешь ты, кроткая преданность воле Божией? Вместо возвышения от земли к небу, от жизни христианской к ангельской, не более ли приметно в нас нисхождение от неба к земле, унижение духа пред плотию, ниспадение от благословеннаго царства благодати в мятежное владычество растленной природы? Возненавидим прежде злую волю собственную, и потом уже молиться будем о благой в нас воле Божией. Три прошения молитвы Господней, о которых я сказал, слушатели, тем с большею осмотрительностию и благоговением должны быть приносимы нами Господу, что простираются от времени до вечности. Следующия за оными четыре прошения относятся более до времени; но мы должны памятовать, что благоразумное или неблагоразумное попечение о временном приобретает нам благоволение или воздвигает на нас гнев Вечнаго. «Хлеб наш насущный даждь нам Днесь». Сим желанием должны ограничиваться наши попечения о благах мира. Жизнь есть благо потому, что ею можно заслужить блаженную вечность: потому только благо для нас и то, что служит к сохранению жизни. Кто знает, сколько должен он сделать для вечности, тот не много имеет времени заботиться о жизни настоящей. К счастию, благий Промыслитель слагает

48

с нас сей последний труд, как скоро мы приемлем на себя первый: «ищите прежде царствия Божия, и сия вся приложатся вам» (Матф. VI. 33). И посему верныя чада Божии просят не у рабов, но у "Отца", – просят не суетных украшений и ничтожных драгоценностей, но "хлеба"; хлеба не вкуснаго, но «насущнаго; »не в житницы на лета многа, но только "днесь" на трапезу. "Довлеет", говорят они, настоящему «дневи злоба его» (Матф. VI. 34): почто заранее стужать попечительному Отцу о таких нуждах, которых, может-быть, заутра не будет более? Но и при толь ограниченном требовании, не столько помышляют они о хлебе насыщающем тело, как о том "насущном" хлебе, который питает и укрепляет «существенную» часть человека: ибо «не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих»

49

(Матф. IV. 4). Все ли мы умеем хотя чувствовать спасительный глас слова Божия, если не обретать для онаго сродную пищу? Не часто ли подавляется сей духовный глад алчностию плоти, которая требует не насыщения, но пресыщения; не одежды, но убранства; не здравия для отправления дел, но неги и бездействия? Удовлетворив себе в обыкновенных временных потребностях, мы вымышляем для себя случаи непредвидимые и нужды в будущих летах, которыя никогда к нам не придут. Наконец, не довольствуясь оскорблять Бога столь излишними желаниями, мы еще оставляем Его и обращаемся с оными к сильным земли, к хитростям, к неправдам, и таким образом присовокупляем к дерзости неверие. Будем умереннее в наших желаниях и благоразумнее в выборе потребнаго

50

для нас: одна благоразумная умеренность умеет просить хлеба у «Хлеба животнаго» (Иоан. VI. 35). «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Сколь многочисленны долги наши Богу! Есть долг наследственный. Наш первый Праотец купил запрещенный плод ценою жизни своея и своего потомства: мы родимся должниками. Есть долги собственные. Бог невидимо нам раздает многоценные "таланты", внутренние и внешние, «комуждо противу силы его» (Матф. XXV. 15): употребление их во благо и во славу Его есть лихва, им требуемая: каждое беззаконное действие, каждое порочное желание, каждый лукавый помысл изчитаются Всеведением и составляют ужасное множество долгов наших. Они неоплатимы. Но какой легкий договор нам о них предлагается! «Аще отпустите человеком согрешения их; отпустит и вам Отец ваш небесный» (Матф. VI. 14). Для сего-то священнаго договора мы приводим пред Него с собою наших должников; указуем Его милосердию на наше милосердие: и если бы таким образом все до единаго старались изгладить пред очами Божиими зло, соделанное человеками; то рукописания грехов наших постепенно бы оскудевали, доколе наконец взаимныя прощения всех и каждаго составили бы единое всеобщее оправдание, к неизреченной славе Помилователя, к несказанному блаженству помилованных. Не так же ли удобно, скажут, Милосердию безконечному и без условия простить погрешности и заблуждения слабых смертных, сколько бы ни были оне многочисленны? – Но не удобнее ли тебе простить несравненно меньшия оскорбления твоего ближняго? То истинно, что милосердие Божие безконечно: потому-то и хочет оно, чтобы не ты один, но и все получили прощение; и, подая его тебе, как бы просит его у тебя твоим братиям. О человек, который живешь и дышешь единою милостию Господа! если ты отвергаешь Его у тебя ходатайство за ближних твоих; как может Он приять за тебя ходатайство Сына Своего? Тогда в прошении «оставления долгов наших, якоже и мы оставляем должником нашим», уже заключается и осудительный на нас приговор: "суд без

51

милости не сотворшему милости» (Иак. II. 13). Не забудем, христиане, миловать прежде, нежели будем просить помилования. «Блажени милостивии, яко тии помиловани будут» (Матф. V. 7). «И не введи нас во искушение». Безполезно было-б и прощение грехов, если бы мы всегда возвращались к ним с прежнею слабостию. Но как трудно не пасть когда-либо среди непрестанной брани противу плоти, мира и духа злобы! Лев рыкает; лисы коварствуют. Если мы противопоставляем лукавству прозорливость, то крепость изменяет нам; если ярости силу, то коварство нас обманывает. Нет для нас иной надежды, разве когда единый Победитель всех врагов наших не попустит на нас более нападений, нежели мы можем выдержать, или дарует нам столько искусства и сил, сколько нужно для совершенной победы. И мы молимся, слушатели, о сохранении нас от искушений: но не приближаемся ли к ним сами, прежде нежели они постигают нас? Молимся, да не поработит нас плоть; но не сами ли слишком заботливо питаем и греем врага сего и служим ему как другу и владыке? Молимся, да не очарует нас мир; но не мы ли отверзаем ухо к его тлетворным обаяниям? Молимся, да не соблазнит нас око; но не мы ли его пригвождаем к земным прелестям? Против кого в таком случае обращается наша молитва, если не против нас самих? «Кийждо искушается от своея похоти влеком и прельщаем» (Иак. I. 14). От нас зависит нейти на встречу искушениям: молитвою отвращать должно те, которыя против воли нашей с нами сретаются. «Но избави нас от лукаваго». Есть наконец некоторый род зла в поврежденной природе, которое находится не столько во внутреннем существе вещей, сколько во мнении, в действии токмо наружном и преходящем ощущении. Оно не всегда есть бич карающаго Правосудия; но часто поражающий жезл любви, горькое врачевство и, так сказать, благо несозревшее. Убожество, болезнь, печаль, унижение, гонение, суть зло разве тогда, когда мы виновны в них; но немощная природа содрогается при одном виде страдания. И сколь велико снисхождение Отца небеснаго, Который позволяет нам просить Его, да успокоит нас и от сих призраков зла; да ускорит разсеять и сии легкия тени, пробегающия по юдоли жизни! Но тем дерзновеннее и неблагодарнее мы, когда употребляем во зло толикое снисхождение. Сколь многие вопиют к Богу на несчастия, которыя суть дело их собственных рук! Тот, который неумеренностию сокрушил крепость свою, приходит жаловаться на свои немощи; тот призывает суд Божий на оскорбляющих его, кто сам осуждается пред ними своею совестию; тот окаявает свою нищету, кто привлек ее расточительностию. Просить ли таковым избавления от лукаваго, или лучше благодарить Промысл за предстоящее обличение и внушаемое исправление лукаваго сердца? Будем, слушатели, с радостию сносить наказание, когда мы виновны; когда невинны, без нетерпеливости молиться о избавлении от бедствия. «Весть Отец наш небесный, ихже требуем» (Матф. VI. 32). Воистинну, Отче Всеведущий! Ты не дашь чадам Твоим «камня вместо хлеба и змии вместо рыбы» (Матф. VII. 9–10). Но мы и о «чесом помолимся, якоже подобает, не вемы» (Рим. VIII. 26). Скоро находим мы недостатки нашей молитвы; но без Тебя не достигнем в ней совершенства. Исправи ее Сам, «яко кадило пред Тобою», да не едины уста, но и мысль, и сердце, и желания, и деяния, и дух, и плоть, и "вся кости наша рекут: Господи, Господи» (Псал. XXXIV. 10)! «Яко Твое есть царство и сила и слава во веки». Аминь.

5. Слово в великий пяток.

(Говорено в Александроневской Лавре; напечатано отдельно и в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.) 1813

Чего теперь ожидаете вы, слушатели, от служителей слова? Нет более слова. Слово, собезначальное Отцу и Духу, рожденное для нашего спасения, начало всякаго слова «живаго и действеннаго», умолкло, скончалось, погребено и запечатано. Дабы вразумительнее и убедительнее сказать человекам «пути живота» (Псал. XV. 11), Слово сие преклонило

52

небеса, и облеклося плотию: но человеки не восхотели внимать Слову; растерзали плоть Его; и се, «взят от земли живот Его» (Ис. LIII. 8). Кто же теперь даст нам слово жизни и спасения? – Поспешим исповедать тайну Слова, которая долженствует обезоружить гонителей Его и которая возвращает Его душам, готовым принять Оное. Слово Божие не связуется смертию. Как устное слово человеческое не совсем умирает в ту минуту, когда перестает звук его, но паче восприемлет тогда новую силу и, прошед чрез чувство, вселяется в умах и сердцах слышавших: так Ипостасное Слово Божие, Сын Божий, в Своем спасительном вочеловечении, умирая плотию, в то же время «исполняет всяческая» (Еф. IV:10) Своим духом и силою. Посему-то, когда Иисус Христос изнемогает и умолкает на кресте, тогда и небо и земля дают Ему глас свой, и умершие проповедуют воскресение Распятаго, и самое камение вопиет о Нем. «И померче солнце, и завеса церковная раздрася.., и земля потрясеся, и камение распадеся.., и многа телеса усопших святых восташа» (Лук. XXIII. 45; Матф. XXVII. 51–52). Христиане! Воплощенное Слово умолкает токмо для того, чтобы сильнее и действеннее глаголать к нам; сокрывается для того, чтобы внутреннее «вселиться в нас» (Иоан. I. 14); умирает, чтобы даровать нам Свое наследие. Будучи собраны церковию беседовать с умершим Иисусом, слышите «живое слово» (Евр. IV. 12) умершаго; слышите данное от Него вам завещание: «Аз завещаваю вам, якоже завеща Мне Отец Мой, царство» (Лук. XXII. 29). Но, дабы неблаговременныя мечтания о величии сего наследия не уклонили взоров наших от предписаннаго пред нами в сии великие дни Распятаго Иисуса, приметим тщательнее, христиане, что первые наследники Его не обрели по Его кончине инаго сокровища, кроме древа креста, на котором Он пострадал и умер, и сей токмо крест, в подражательных образах, преподали всем желающим участвовать в наследии царствия. Что сие значит? – То, что, как Христу «подобаше пострадати», дабы потом «внити в славу» (Лук. XXIV. 26), которую «имел Он у Отца», так христианину «многими скорбьми подобает внити в царствие» (Деян. XIV. 22), которое завещал ему Христос; что как крест Христов есть дверь царствия для всех, так крест христиан есть ключ царствия для каждаго сына царствия. Вот сокращение великаго «слова крестнаго» (1Кор. I. 18), толь необъятнаго уму, толь удобоприятнаго вере, толь сильнаго Богом. Принесем оное, как каплю мира, ко гробу Слова Животворящаго. Прежде, нежели вочеловечившийся Сын Божий восприял и понес крест Свой, сей крест принадлежал человекам. В начале своем он был соделан «из древа познания добра и зла». Первый человек думал испытать только плод его; но едва прикоснулся, как вся тяжесть запрещеннаго древа, со всеми ветвями его и отраслями, обрушилась на хребет нарушителя Господней заповеди. Тьма, скорбь, ужас, труды, болезни, смерть, нищета, уничижение, вражда всей природы, – словом, все разрушительныя силы, как бы исторгшись из роковаго древа, ополчились на него: и низринулся бы сын гнева навеки во ад, если бы Милосердие, по предвечному совету, не простерло к нему руки своей и не удержало его в падении. Сын Божий пренес на Себя бремя, подавляющее человека

53

; усвоил себе крест его и предоставил ему токмо придержаться сего креста, без сомнения, не для того, чтобы он вспомоществовал Всемогущему в отношении бремени, но дабы сам, и с малым оставшимся ему крестом собственным, носим был силою креста великаго, подобно как ладия влечется движением корабля. Тако крест гнева преображается в крест любви; крест, заграждавший рай, становится лествицею к небесам; крест, рожденный от страшнаго «древа познания добра и зла», чрез орошение Божественною кровию, перерождается «в древо жизни» (Быт.2:9). Сын Божий приемлет естество наше, и «страданьми совершает» в Себе «начальника спасения» нашего; «искушается по всяческим», и «вспомоществует искушаемым»; шествует со крестом, и «ведет в славу» своих последователей (Евр. II. 10, 18). Кто измерит всемирный сей крест, понесенный Начальником нашего спасения? Кто извесит его тяжесть? Кто исчислит разнообразное множество крестов, из которых он, как из каплей море, составляется? – Не от Иерусалима токмо до Голгофы несен крест сей, с помощию Симона Киринейскаго. Несен он и от Гефсимании до Иерусалима, и до Гефсимании от самаго Вифлеема. Вся жизнь Иисуса был единый крест; и никто не прикасался к бремени его, разве для отягчения онаго: «Един истоптал точило» ярости Божией, «и от язык не бе мужа с Ним» (Ис. LXIII. 3). Божественное

54

соединяется с человечеством, вечное со временным, всесовершенное с ограниченным, несозданное с своим созданием, самосущее с ничтожным: какой необозримый и непостижимый крест из сего уже слагается! Богочеловек, котораго нисшествие на землю прославляют небеса, является здесь в уничиженнейшем возрасте человечества, в малейшем граде малейшаго из царств земных; нет для Него ни дома, ни колыбели; кроме убогих родителей, едва несколько пастырей занимаются Его рождением. Исчисляют Безначальному осмь дней новаго бытия – и порабощают Его кровавому закону обрезания. Господь храма «приносится во храм поставити Его пред Господом» (Лук. II. 22), и пришедый искупить мир искупляется «двумя птенцами» (Лук. II. 24). Тогда как Он еще немотствует, уже изощряется на Него в устах Симеона оружие слова крестнаго и проходит сердце Его матери (Лук. II. 34–35). Некоторые иноплеменники приходят возвеличить Его именем царя Иудейскаго; но сия малая слава воздвигает на Него злобу Иудейскаго царя, соделывает Его невинною виною кровопролития и принуждает удалиться от народа Божия в страну идолослужителей. Всеобъемлющая Премудрость Божия не иначе как с возрастом «преспевает премудростию... у Бога и человеков» (Лук. II. 52). Источник и податель благодати «приемлет благодать». Тридесять лет Владыка небес и Царь славы сокрывается от неба и земли в глубоком повиновении двум смертным, которых удостоил нарещи Своими родителями. Чего потом не претерпел Иисус от дня вступления Своего в торжественное служение спасению рода человеческаго

55

. Святый Божий, грядущий освятить человеков, вместе с ищущими очищения грешниками, преклоняется под руку человека и приемлет

крещение

: воистину крещение, слушатели, то есть погружение не столько в водах, сколько в обилии креста! Испытующий сердца и утробы Сам поставляется «в искушении». Хлеб небесный предается земной «алчбе». Тот, пред Которым должно «преклоняться всякое колено... небесных, земных и преисподних», допускает князя преисподних требовать от Себя «поклонения» (Матф. IV. 9). Ходатай Бога и человеков открывает Себя человекам; но Его или не узнают, или нехотят узнавать. Его учение почитают богохульным (Матф. IX. 3), Его дела беззаконными (Иоан. IX. 16), Его чудеса Веельзевуловыми (Матф. XII. 24). Если Он чудотворит и благотворит в субботу, Его называют нарушителем субботы. Если обращает заблуждших и приемлет кающихся, Его порицают «другом грешников» (Матф. XI. 19). Там ищут уловить Его словом (Матф. XXII. 15); здесь ведут Его на верх горы, дабы низринуть (Лук. IV. 29); инде вземлют на Него камение (Иоан. VIII. 59); нигде не дают Ему главы подклонити (Матф. VIII. 20). Он воскрешает умершаго, – завистники совещаваются умертвить Его Самого (Иоан. XI. 43, 44, 46 и 53). Народ во вратах Иерусалима приветствует Его царем, – все земныя власти возстают, дабы осудить Его, как преступника. В избранном сонме Своих другов Он видит неблагодарнаго предателя и первое орудие смерти Своей; лучшие из них служат Ему «соблазном», помышляя человеческое в то время, когда Он идет на дело Божие (Матф. XVI. 23). Почиешь ли Ты, Божественный Крестоносец, хотя на едино мгновение от ига, непрестанно возрастающаго на раменах Твоих? Почиешь ли, если не для обновления Твоих сил к новым подвигам, по крайней мере из снисхождения к немощи Твоих последователей? – Так, приближаясь к Голгофе, Ты почиешь на Фаворе. Гряди на сию гору славы; да просветится лице Твое светом небесным; да убелятся ризы Твои; да приидут закон и пророки признать в Тебе свое исполнение; да услышится глас благословения Отчаго! – Но не примечаете ли вы, слушатели, как крест последует за Иисусом на самый Фавор, и слово крестное не разлучается от слова прославления? О чем тамо среди толикой славы беседуют со Иисусом Моисей и Илия? – Они беседуют о Его кресте и смерти. «Глаголаста же исход Его» (Лук. IX. 31). Долго носил Иисус крест Свой, как бы не чувствуя его тяжести: наконец «предан был ему, аки льву, да сокрушит вся кости Его» (Ис. XXXVIII. 13). Внидем за Ним с Петром и сынми Заведеовыми в вертоград Гефсиманский и проникнем бдящим оком во мрак последней нощи Его на земли. Уже Он не сокрывает креста, сокрушившаго душу Его: «прискорбна есть душа Моя даже до смерти» (Матф. XXVI. 38). И молитвенное беседование с единосущным Отцем не освобождает Его, а удерживает

56

под тяжестию страдания: «Отче мой, Аще возможно есть, да мимо идет от Мене чаша сия: обаче не якоже Аз хощу, но якоже Ты» (Матф. XXVI. 39). «Носящий всяческая глаголом силы своея» (Евр.1:3) имеет теперь нужду «в укреплении от Ангела» (Лук. XXII. 43). Может быть, смертная скорбь Иисуса представляется некоторым из нас недостойною безстрастнаго. Да ведают они, что сия скорбь не есть действие нетерпения человеческаго, но Божескаго правосудия. Мог ли «Агнец заколенный от сложения мира» (Апок. XIII. 8), убегать своего жертвенника? Тот, «Егоже Отец святи и посла в мир» (Иоан. X. 36), Тот, Который от века приял на Себя служение примирения человеков с Богом, мог ли поколебаться в деле сего служения единою мыслию о страдании? Если Он мог иметь какую нетерпеливость, то разве нетерпеливость совершить наше спасение и облаженствовать нас. «Крещением имам креститися, – говорит Он, – и како удержуся, дóндеже скончаются» (Лук. XII. 50). Итак, если Он скорбит, то скорбит не собственною, но нашею скорбию; если мы видим Его «быти в труде, и в язве от Бога, и во озлоблении», то Он «грехи наша носит, и о нас болезнует» (Ис. LIII. 4); чаша, которую подает Ему Отец Его, есть чаша всех беззаконий, нами содеянных, и всех казней, нам уготованных, которая потопила бы весь мир, еслиб Он един не восприял, удержал, изсушил ее. Она растворена во-первых преслушанием Адама, потом растлением «перваго мира» (Быт. VI. 12 и 2Петр. II. 5), гордостию и нечестием Вавилона, ожесточением и нераскаянностию Египта, изменами Иерусалима, «избившаго пророки и камением побившаго посланныя к нему» (Матф. XXIII. 37), злостию Синагоги, суевериями язычества, буйством мудрецов и, наконец (поелику Искупитель понес на себе и будущие грехи мира), соблазнами в самом христианстве: разделениями единаго стада Единаго Пастыря, дерзновенными мудрованиями лжеучителей, оскудением веры и любви в царстве веры и любви, возрождением безбожия в недрах самаго благочестия. Присовокупим к сему все то, что мы находим в себе и окрест себя достойным отвращения и гнева Божия, и также все, что стараемся сокрыть от своей совести под ухищренным наименованием «слабостей», – легкомыслие и законопреступныя утехи юности, закоснение старости, забвение Промысла в счастии, ропот в несчастиях, тщеславие в благотворении, корыстолюбие в трудолюбии, медленность в исправлении, многократныя падения после возстания, безпечность и бездействие, свойственныя владычеству роскоши, своеволие века, надменнаго мечтою просвещения: все сии потоки беззакония сливались для Иисуса в единую чашу скорби и страдания; весь ад устремился на сию небесную душу; и дивно ли, что «она была «прискорбна

57

даже до смерти». Наше слово изнемогает, слушатели, чтобы провождать еще великаго Страдальца от Гефсимании до Иерусалима и Голгофы, от внутренняго креста до внешняго. Но совершаемыя ныне Церковию тайнодействия уже преднаписали вам сей путь и сей последний крест. Он столь болезнен, что солнце не могло взирать на него, и столь тяжек, что земля потряслась под ним. Претерпеть в чистейшей непорочности все мучения, внутренния и внешния, тягчайшия и поноснейшия, и претерпеть вместо награды за соделанныя благодеяния; страдать Всесвятому от пребезаконных, Творцу от тварей; страдать за недостойных, неблагодарных, за самых виновников страдания; страдать для славы Божией, и быть оставлену Богом, – какая неизмеримая бездна страданий! «Боже наш! Боже наш! Вскую оставил еси» (Мф.27:46) Возлюбленнаго Твоего? – Ей, Господи! Ты оставил Его вмале, дабы на веки не оставить нас, Тебе оставивших. Отныне Он «воцаряется; облекается в лепоту, препоясуется силою, и утверждает вселенную, да не подвижится» (Псал. XCII. 1). «Вознесенный от земли» крестом, Он простирает его на землю, и «вся привлекает к себе» на небо (Иоан. XII. 32). Но сколь ни велика и Божественна все привлекающая сила Иисуса Христа, Он не иначе может «влещи нас в след Себе» (Песн. I. 3), как чрез водружение креста Своего в нас и сопряжение с Его крестом Креста нашего. «Иже хощет по Мне ити», глаголет Он, «да возмет крест свой и последует Мне » (Лук. IX. 23). Ибо хотя заветною Своею кровию и крестом Своим совершил Он очищение от грехов и от проклятия искупление всего мира, и отверз нам вход во святая святых; но Поелику туда не входит ничто, кроме жреца и жертвы, то мы должны, яко жертву, предать себя в руки сего великаго, «по чину Мельхиседекову», Священника; Поелику клятва есть плод греха, грех же утверждается своим корнем в свободной воле, то, для усвоения себе очищения и искупления правды и благословения Христова, мы должны свободно предать волю свою крестному в нас действованию Христову. Для сего-то те, которые истинно постигли заключенную «в слове крестном силу Божию», столь часто и примером и словом поучают нас

58

«сораспинатися Христу, распинаться миру, распинать плоть со страстьми и похотьми, не жить себе самим, исполнять лишение скорбей Христовых во плоти нашей» (Рим. VI. 6; Гал. VI. 14, V. 24; Рим. XIV. 7; Кол. I. 24). Чем неослабнее и терпеливее мы носим бремя креста нашего, тем обильнее подаются нам дары Божии, приобретенные крестом Христовым: «якоже избыточествуют страдания Христова в нас, тако Христом избыточествует и утешение наше» (2Кор. I. 5). Грешник, который от усильнаго ношения креста своего преходит наконец к распятию себя на нем, с совершенною покорностию подвергаясь всем действиям очистительнаго правосудия пред лицем распятаго Иисуса, вскоре услышит с разбойником радостный глас Его: «днесь со Мною будеши в раи» (Лк.23:43). Страдание в присутствии Христа, и по образу Его, есть преддверие рая. Как видимый, вещественный крест есть державное знамение видимаго царства Христова, так крест таинственный – печать и отличие истинных и избранных рабов невидимаго царствия Божия. Он есть драгоценный залог любви Божией, жезл Отчий, не столько наказующий и сокрушающий, сколько «пасущий и утешающий» (Псал. II. 9, 22:4), очистительный огнь веры, сопутник надежды, укротитель чувственности, победитель страстей, возбудитель к молитве, страж чистоты, отец смирения, наставник мудрости, пестун сынов царствия. Где воспитаны все великие Ангелы, водители и хранители Церкви, – Иосифы, Моисеи, Даниилы, Павлы? – В училище креста. Когда благословеннее вся Церковь возрастала, процветала и приносила плод во святыню? – Тогда, как вся нива Господня непрестанно раздираема была крестом и напаяема кровию мучеников. Кто суть те, которые окружают славный престол Агнца? вопросили Иоанна в видении. – «Сии облеченнии в ризы белыя, кто суть, и откуду приидоша?» (Апок. VII. 13) и когда он не мог узнать их в Божественной славе сей, то ему сказано, что то были запечатленные крестом: «сии суть, иже приидоша от скорби великия» (Апок. VII. 14). Кто же суть те, которые желают «испразднить крест Христов» (1Кор. I. 17) и мнят «уразуметь силу воскресения Его без сообщения страстей Его» (Фил. III. 10)? Если един Христос есть и «живот и путь» (Иоан. XIV. 6) к животу, то как могут они достигнуть

живота

Христова, не шествуя

путем

Его? Могут ли изнеженные сии члены быть в союзе тела, которое «счиневает себе» увенчанная тернием «Глава» (Еф. IV:15–16)? Можно ли членам быть в покое и безпечности, когда глава в труде, и в язве, и во озлоблении; забываться в шумных радостях, когда она объята болезнями смертными; упиваться из полной чаши мирских удовольствий, когда она жаждет и вкушает оцет; превозноситься, когда она преклоняется; не хотеть ниже минуты поболеть о собственных грехах и беззакониях, когда она за чуждыя страждет и умирает; жить миру и плоти, когда она предает дух свой Богу? О, человек, влекомый благодатию Господа твоего на небо, но погрязающий плотию в мире! виждь образ твой в человеке, погружающемся в водах и противуборствующем потоплению: он непрестанно возобновляет в членах своих образ креста, и таким образом превозмогает враждебныя волны. Воззри на птицу, когда она желает вознестися от земли: она простирается в крест и возлетает. Ищи и ты в кресте средства изникнуть от мира, и вознестися к Богу. «Слово крестное... спасаемым сила Божия есть» (1Кор.1:18). Аминь.

6. Слово пред погребением тела светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова Смоленскаго.

(Говорено в с.-петербургском Казанском соборе, в присутствии их императорских Высочеств государей великих князей Николая Павловича и Михаила Павловича, июня 13 дня. Напечатано отдельно и в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.)» 1813

Благопоспешно бысть спасение рукою его: и огорчи цари многи, и возвесели Иакова в делех своих, и даже до века память его во благословение. 1 Макк. III. 6–7. Так в дееписании сынов Израилевых истина и признательность, совокупясь, старались одушевить чертами славы и безсмертия утешительный образ Вождя, о потере котораго «плакал и рыдал весь Израиль плачем велиим». Не обновляются ли пред нами

59

сии древния черты, не кажутся ли оне теперь только взятыми с величественнаго образа

60

, который наполняет ныне ваши мысли, ваши сердца, ваши чувства, сетующие пред Богом сыны России?.. Приидите, утвердим единодушно на предстоящем гробе столь давно готовое и никогда не обретавшее столь приличнаго места надгробие: «Благопоспешно бысть спасение рукою его: и огорчи цари многи и возвесели Россию в делех своих, и даже до века память его во благословение». Итак, он был для нас поспешником «спасения»: и мы ли для него закоснеем в безплодном чувствовании потери? «Огорчая» врагов, он был нашим «веселием»: и мы ли неутешною о нем печалию нарушим его торжественный покой и возвеселим врагов наших? Его память «даже до века во благословение»: и где же время жалоб и стенаний? Не отступай от нас, безсмертная память мудраго и сильнаго Богом Вождя; утешай нас благословением и похвалами тебе сопутствующими; сокрой, если не можешь исцелить, или, по крайней мере, укрась нашу скорбь, да не будет она оскорблением Безсмертному! Но нет, и цветы сельные не сияют под бурным небом, и плоды не созревают среди дождей: и среди бури смертной, под слезным дождем, не созревают, ниже процветают похвалы безсмертных. Чем обильнее было сеяние, тем долее не соберется жатва: и слабая рука не свяжет рукояти олив и лавров. Обратимся к матерним внушениям Церкви, да наставит нас, и облегчить бремя, и совершить долг настоящаго торжественнаго сетования. Она допускает благословение и похвалу, сопровождающия память блаженно-усопших, восходить на сие священное место для того токмо, чтобы они поучали оставшихся; позволяет славе смертных, достигших безсмертия, приближаться к алтарю для того, чтобы преклонить ее пред славою Живущаго во веки веков; хощет непременно, чтобы мы здесь, «возверзая на Господа печаль» (Псал. LIV. 23) о умерших, возносили Ему в жертву и наши в них утешения. Не поколеблемся убо над оплакиваемым поспешником видимаго нашего спасения превознести Единаго невидимаго Виновника всякаго спасения

61

. «Господне есть спасение» (Псал. III. 9). «Господь с сильным крепостию» (Суд. VI. 12), избирая его и наставляя, искушая и сохраняя, возвышая и венчая, даруя и вземля от мира. Вот истина, которую ныне, к наставлению нашему, мы можем созерцать в ея собственном свете и в зерцале времен протекших, – к утешению в лице и деяниях Михаила, безсмертнаго архистратига Российскаго, светлейшаго князя Смоленскаго. Мы не желаем затьмить твоея славы, светлейший муж, мы желаем три краты озарить ее вышнею славою: ибо какая участь на земле и на небесах может быть величественнее, – как быть избранным, уготованным, благоприятным и преукрашенным орудием руки Вседетельной? Ты не будешь пререкать нашей беседе; или, паче, ты сам начнешь ее: ибо еще отзывается в сердцах наших оный глас твой, когда на пути побед и славы, обратясь к Престолу и отечеству, дабы поведать о чудесах брани, ты поверг славу земнаго вождя пред Вождем небесным и воскликнул: «Велик Бог!»

62

" Воистину велик Бог! И един Он велик и в великих и в малых земли. Если стихийное даже мудрование повелевает искать величия там, где соединяются мудрость, благость и могущество, то где найдут человеки внутреннейшее средоточие сего единения, и первоначальный источник сих совершенств, кроме единаго Триипостаснаго, Который от Своего исполнения дарует мудрость их помышлениям, благость хотениям и мощь действованию? – Вера научает не столько изследовать, сколько чувствовать и со смирением взывать к Отцу небесному, «яко Его есть царство и сила и слава»; и между тем как некоторые из нас, христиане, каждый день исповедуют с Церковию сие вседержавное «царство» с таким чуждением, как удаленные от престольнаго града обитатели весей беседуют о делах державных – те, которых искреннее желание служить Богу приближает к Его невидимому престолу, – видят, ощущают во глубине души своей, и не только покорствуя власти сущей от Бога, но и будучи сами властителями языков, подобно царю Израилеву, пред целым светом глаголют от избытка сердца: «яко Господне есть царствие, и Той обладает языки» (Псал. XXI. 29). Царство Господа – «царство всех веков, и владычество Его во всяком роде и роде» (Псал. CXLIV. 13). Преходящия владычества человеческия совокупно и повременно являются на позорище света для того, чтобы служить сему невидимому царству; и сильные земли чредою изводятся стрещи стражбы его. Связав природу необходимостию и «оставив человека в руце произволения его» (Сир. XV. 14), великий Художник мира простирает свой перст в разнообразное сплетение событий естественных и свободных деяний, и таинственным движением то неких сокровенных нитей, то видимых орудий образует и сопрягает все в единую многохудожную ткань всемирных происшествий, которую время развертывает к удивлению самой вечности. Различныя состояния земных гражданств непрестанно направляются Провидением к тому, чтобы оне уготовляли в себе граждан небесам: для сего действует оно и чрез общество на человека и взаимно чрез человека на общество; для сего «языки, шатающиеся и возстающие на Господа, пасутся жезлом железным, и яко сосуды скудельничи сокрушаются» (Псал. II1, 2, 9), обращающиеся «возсозидаются и насаждаются» (Иер. XVIII. 9), искушаемые «проводятся сквозе огнь и воду, твердые в испытании вводятся в покой» (Псал. LXV. 12); для сего «возносятся избранные от людей Господних» (Псал. LXXXVIII. 20), крепкие, предопределенные сотворить волю Промысла, «поддерживаются за десницу» Десницею Всесильною, которая «уравнивает пред ними горы, и врата медная сокрушает» (Ис. XLV. 1–2): и между тем, – «да смирится высота человеча, и вознесется Господь един» (Ис. II. 17), – жребий многочисленнейших народов долго иногда скрывается в неизвестной руке единаго смертнаго, а судьба каждаго сильнаго земли слагается из неисчисленных случайностей, которых никакая человеческая мудрость – объять, никакая земная сила – покорить себе не может. Если сие всеобъемлющее Владычество Божие подвергает нас некоторой судьбе, то судьбе премудрой. Если оно, повидимому, налагает узы, то разве на своеволие и буйство. Если уничижает, то единственно тех, которые думают быть сами творцами своего величия, мечтают «взыти выше облак и быти подобны Вышнему» (Ис. XIV. 14). Если же оно и возносит жребий нечестиваго, то не иначе разве как возносится жезл, который вскоре поразит некоего виновнаго, сокрушится, и отвержется. Напротив те, которые сами ничего не ищут, кроме славы Божества и блага человечества, обретают в покорении себя Промыслу свою надежду и безопасность, в Его власти – основание своего могущества, в Его славе – источник своего величия. И каких чудес премудрости и благости не творит Он для совершения в их начинаниях Своих собственных намерений! Он призирает на них еще прежде, нежели они взирают на свет, и от начала до конца их течения блюдет их, яко зеницу ока, украшает дарами природы, наставляет примерами, умудряет опытами, очищает искушениями, благоденствием укрепляет, провождает в путях света, предводит стезями мрака, теснотою «изводит на широту» (2Цар. XXII. 20), ограждает в опасностях, одушевляет в подвигах, соделывает спасением и радостию народов в жизни, венчает в смерти, наконец в самый гроб сопровождает славою и благословениями. Человеческому оку не позволено, слушатели, проникать в оную художественную храмину Провидения, где оно творит и уготовляет творцов народнаго благоденствия; но когда они являются на предопределенном для них поприще и совершают свое служение, тогда слава нерукотвореннаго Божия орудия просиявает купно с премудростию Художника. Воззрите на совершившееся уже спасение какого-либо народа, – вы увидите всегда в его избавителе спасение Божие. Народ Божий не имеет отечества; в земле чуждой, под тяжким игом, истомленный работою, вместо награды, осуждается на истребление. В сие время Господь призирает на младенца, поверженнаго на смерть; посылает его во двор того самаго царя; воспитывает во всей премудрости того самаго народа, с которыми он некогда должен препираться; исполняет его сердце любовию к единоплеменным; раздражает дух его несправедливостями утеснителей; искушает бедствием и почти рабским, после пребывания в царском доме, состоянием; вооружает Своею силою, укрепляет Своим присутствием, – и вы видите Моисея, без оружия победоноснаго Вождя Евреев, «бога Фараонова» (Исх. VII. 1). Народ Божий в отечестве угнетается иноплеменниками. Но Господь, наказуя, не хощет отринуть людей Своих: Сам «возставляет им судей, и спасает их от руки врагов их» (Суд. II. 18). Так, Ангел является Гедеону, возвещает ему, яко «Господь с ним»: и на утрие сей мирный поселянин собирает многочисленное воинство; но, да будет спасение рукою Божиею, с тремя стами безоружных, побеждает безчисленныя полчища врагов – и дарует свободу Израилю. Народ Божий предается во власть и пленение языков. Тот, который послал сию язву, еще прежде уготовал и врача. Еще Иерусалим не предчувствует своего падения: но «сотворивый грядущая» (Иса. XLV. 11) уже глаголет Иерусалиму: «возградися; нарицаяй не сущая, яко сущая» (Рим. IV. 17), нарицает не родившагося еще Кира «Своим пастырем и помазанником, обещает повинуть пред ним языки и крепость царей разрушить, да созиждет град Господень и пленение людей Господних возвратит» (Ис. XLV. 1, 13). И се Кир – покоритель и обладатель Востока, дабы соделаться освободителем Израиля, возстановителем Иерусалима. Народ Божий без правительства, без закона, окрест Иерусалима – без отечества, окрест храма – без богослужения. Кто бы в сей день гнева мог и помыслить о возставлении низверженнаго Израиля, если бы Отвративыйся от него гневом еще раз не обратился к нему милосердием? Бог восхотел – и, подвигнутый священною ревностию, одушевленный примером и наставлением Отца, возстает Маккавей; с горстию истинных сынов Израилевых разсевает многочисленныя ополчения гонителей веры, очищает святый град, обновляет благолепие храма, приобретает народу Иудейскому могущественных союзников и – да обратимся паки к его дееписанию – соделывается безсмертным поспешником спасения Божия: «благопоспешно бысть спасение рукою его; и огорчи цари многи, и возвесели Иакова в делех своих, и даже до века память его во благословение». Но почто, желая «видеть дела Божия» Промысла, «яже положи чудеса на земли» (Пс.45:9), мы принуждены всегда устремлять взоры наши в даль

63

прошедшаго? Как будто величие Божие "преходит" так же, как «образ мира сего» (1Кор.7:31), и «царство всех веков» (Пс.144:13) остается наконец только в развалинах древности! Как будто Бог, нарекший себя некогда для мертвых «Богом живых» (Мк. XII. 27), преображается для живых в Бога мертвых, и мы уже не можем «видети благая Господня на земли живых!» (Пс.26:13) О мир, враждующий на Бога и тогда, когда его исповедуешь! ты соглашаешься искать Его в отдалении времен – и не хочешь «осязать Его, недалече от единаго коегождо нас суща» (Деян. XVII. 27). Уступаешь Ему чуждую для тебя область прошедшаго – и желаешь в настоящем воцарить случай, или обоготворить разум и самыя страсти человеческия. Если ты не можешь слышать, как непрестанно «день дни отрыгает глагол» (Пс.18:3) присносущной славы Божией – приникни хотя единожды, как сей безмолвный гроб вещает о ней сему алтарю, и настоящий день отвещавает прошедшим, яко един есть «сый, и иже бе, и грядый – Вседержитель» (Апок. I. 8). Не минута нечаянности сближает пред нами, слушатели, память безсмертнаго Михаила с памятию безсмертнаго Маккавея. Церковь предварила сей союз их своим желанием и предчувствием: Промысл оправдал ея желание событием. Вы помните оный благознаменитый день веры и любви к отечеству, когда подвигнутая опасностию его Церковь взывала к вам, именитые Россияне, пред сим самым алтарем, «да воздвигнет из вас Господь новых Маккавеев»

64

, и кто, кроме Провидения, или управил желание Церкви к предопределенному событию, или устроил событие по ея мольбе? Кто, на глас сего желания и мольбы, воздвигнул мужа, котораго деяния и судьба не могут точнее быть изображены, как дееписанием Маккавея? Кто повелел, чтобы даже имя сего мужа соотвещало имени Маккавея, и оба имена сии, подобно как оба сии мужи, возглашали единое славословие: «кто, яко Бог»

65

? Но возвратимся по пути жизни Смоленскаго, до его исходищ, и осяжем напечатленные на нем следы Провидения. В дарах естественных человеку ниспосылается первое напутствие для жизни его и открываются начальныя черты его предопределения. Если бы мы умели вернее слагать и разрешать сии трудныя черты и читать в началах последствия, то давно бы можно было узнать в Михаиле человека запечатленнаго природою, или паче Творцем ея, к великому назначению. Сей ум, в котором и высокия знания и приятныя искусства, не стесняя друг друга, находили свое место, – ум способный, в одно время, составлять чертеж брани, соображать к единой цели разнообразныя отношения союзных и враждебных Держав и легкою ногою измерять зыблющияся стези Дворов, – должен был казаться сотворенным не для одного, но для всех путей общественнаго служения и славы. Сия твердость, непоколебимая ни страхом, ни скорбию, и благодушная покорность своей участи были предуготовлены для таких подвигов, среди которых поколебались бы тысящи тысящ, если бы единая глава не сдержала общаго бремени. Сия глубокая проницательность и неутомимая осторожность, так-сказать, указывали на змия коварства, с которым наипаче предопределено было браться нашему Михаилу. Но Промысл, который сам благовременно устрояет и уготовляет свои орудия, не являет их прежде времени человекам, которые вместо содействия иногда положили бы препоны его в них намерениям. Предназначаемый Провидением чрез даруемыя человеку способности путь жизни обыкновенно пролагается воспитанием. Воспитание Михаила, будучи подобно воспитанию многих других, может-быть, не предвещало всей судьбы его; но совершившаяся судьба его заставляет с уважением воспоминать о его воспитании. Оно заключалось, слушатели, в пределах отеческаго рода и отечественнаго святилища воинских «званий»

66

. Так новою благостию Провидения избранный сын отечества предохранен от суевернаго уничижения пред идолом иноземнаго просвещения и образованности; отечеству предоставлена сугубая слава иметь Смоленскаго и никому за него не быть обязанным: а родителям и воспитателям остался от сего воспитания тот важный для наших дней урок, что не иноплеменное наставление производит достойных сынов отечества. Рано изшел Михаил из рук обыкновенных наставников

67

, как бы для того, чтобы сохранить цветущий возраст и неутомленныя способности для труднейшаго и необыкновеннаго к необыкновенному назначению образования. В самом деле, он был изведен на такое поприще, где, – между тем как воспитание юности его приносило вожделенныя плоды, и его любовь к отечеству ознаменовывалась постепенно рвением и подвигами, – его дарованиям отверсто было высшее и единственное училище великих мужей, училище живых примеров, опытов и опасностей. Задунайский, Таврический, Рымнинский были то руководителями его деятельности, то свидетелями его доблестей, то светильниками его умозрений. Он шел пред лицем или о страну сих вождей, в знаменитых битвах, иногда вознося победу на грозныя укрепления городов и ополчений, иногда устремляясь к ней чрез преграды, поставленныя природою, иногда удерживая оную мужеством, иногда уловляя решимостию, и, – если для ироя нужно свидетельство ироя, так же как и для мудраго важен суд мудрых, – имел то преимущество, что вождь, который паче прочих любил и насаждать и собирать свои лавры собственными руками, нарек его своею «десницею»

68

. Но, дабы удержать слово наше в пределах, ему предначертанных, не снидем, слушатели, во все следы нашего ироя на том бранном поприще, где он хотя из зрителя незабвенных примеров соделался уже примером для многих, но не отделился еще от сонма вождей, как безпримерный, и где мы увидели бы его более в блеске славы человеческой, нежели под осенением славы Божией, явившейся над ним наипаче в последние дни его. Не будем разсматривать тех победных венцов, которые без сомнения были бы достаточны украсить иную главу, но на челе Михаила становятся едва приметными под великим венцем последним. Напротив остановимся и возблагоговеем пред оными священными отличиями, которыя некогда возложило на него Провидение, указуя своего избраннаго. Я говорю о его чудесных ранах, которыя без сравнения более должны были возбудить к нему внимание глубокомыслящих, нежели как наружные знаки достоинства и чести привлекают взоры легкомыслия. Сей ревностный поборник браней отечества, подвизаясь за его безопасность, не хочет примечать опасностей собственных; и смерть двукратно проходит сквозь его главу

69

, как будто бы оружие Агарян особенно искало сих очей, в которых просиявала прозорливость, и сея главы, в которой созревала мудрость, толико для них после страшныя. Какия пререкаемыя знамения! Те, которые видели язвы сии, еще открытыя, думали, что в последний раз видят сего язвеннаго; те, которые слышали, что он еще живет, не верили язвам его, доколе не осяжут. Но когда Бог двукратно возвратил ему и жизнь и неврежденную целость духа и тела, когда самою болезнию первой язвы поставил его на новую стезю совершенствования, чтобы он, ища здравия, обрел новый источник полезных знаний в путешествии, в обозрении благоустроеннейших государств света, в собеседовании с прославленными во языках мудрецами брани

70

; тогда верующие Провидению долженствовали «соблюдать глаголы сии, слагая в сердцах своих», колико драгоценна глава сия Небу, и какого высокаго служения оно ждет от нея, обдержа и соблюдая ее столь высокою мышцею! Впрочем, после столь знаменательных приключений судьба Михаила долго хранилась под множеством печатей, которыя, от времени до времени раскрываясь, представляли ее в различных видах: всегда предуготовляли, но и всегда утаевали тайну его последняго назначения. Уже меч его или покоится, или только блистает, не имея кого поражать

71

. Не раз шествует он с оливою к союзникам своих государей или для утверждения и украшения новаго мира, или для обновления древней дружбы

72

. Не раз является посреди отечественных областей неутомимым блюстителем их внутренняго благоустройства и спокойствия

73

. И наконец, принесши трем самодержцам и отечеству в дань благоговения и долга лучшия лета жизни, он уже начинает, по видимому, преклоняться от трудов общественных к покою семейственному

74

. Следующее токмо время могло показать, что будучи преносим из области в область отечества, из страны в страну Европы, он руководим был невидимо к совершеннейшему познанию отечества и Европы, между которыми должен был стать единственным пределом и, взвесив, подвигнуть их сопротивныя взаимно силы; и что высокий путь подвижника отечества скрывался наконец в смиренных сенях веси для того, чтобы торжественнее открылось позорище для ратоборца Европы. Вдруг скипетр Александра указует ему обширнейшее поле действования и воздвигает его в помощь, великой некогда, союзной державе против возрастающаго исполина, который на развалинах престола, превращенных в лобное место, созидая новый престол, желал утвердить и украсить его разрушением древних и прелиять священныя венцы наследия в тяжелый венец насильственнаго преобладания. Верный подданный, яко праволучная стрела, летит на намерение прозорливаго и благосердаго Монарха; и когда спасительная скорость помощи предупреждена пагубною опрометчивостию требовавших помощи, когда вождь, пришедший вспомоществовать сильнейшим войскам, сверх всех опасений, видит их в плену, а себя безпомощна, с частию только своих сподвижников, далече от пределов отечества, пред многочисленным и надменным успехами неприятелем, тогда-то начинают усматривать отечество и Европа, что Михаил уготован во главу браней. Не смущенный столь страшною нечаянностию, он ведет малую свою дружину невредиму пред лицем победоноснаго врага, отражает его, поражает

75

, восхищает его корысти, пленит плен и соделывает из тяжкаго преследователя только бременоносца своей добычи. Еще по судьбам Вышняго не время было сокрушить выю гордаго; но Михаилу дано было узреть своего будущаго противоборца, испытать его и бросить в его сердце первыя семена боязни. Наконец, приближалась сия мрачная година отечества, для которой Михаил соблюдаем был, яко светильник для нощи. Еще мы думали ходить в тихом свете мира, но всепроницающее око Провидения, сокрытое в небесах

76

, уже видело тучи, стремящияся покрыть Россию от всех стран Европы; и Держащий в руке сердца Самодержцев паки положил очи Александра на испытаннаго подвижника, и свою «помощь на сильнаго» (Пс.88:20). Михаилу вручена брань на Юге, которая, не быв страшна в первых своих действиях, могла соделаться опасною в своем продолжении, когда бы чреватый вероломством Запад, прежде ея окончания, разродился своими чудовищами. Древний победитель и друг Агарян еще раз соделался и победителем их и другом. Поколебав их троекратно сильнейшия полчища, он притворяется бегущим

77

, и, обратясь, так сказать, поглощает их вместе с их станом и всеоружием; потом изумленнаго мужеством его врага сугубо пленяет мудростию, и в то самое время, когда тлетворное дыхание Запада отвсюду воздувает на нас бурю, он возстановляет тишину на Юге, ограждает, расширяет наши пределы. Кто уже не видит здесь «Господа с сильным крепостию» (Суд.6:12)? Кто не видит на Юге «возжигаемое светило спасения» (Ис. LXII. 1) нашего, долженствующее расточить мрак, объемлющий нас от Запада? Когда мрак сей отяготел над некоторыми странами отечества, – глас Божий, призывающий Михаила к служению спасения, вновь услышался в гласе народа. Чувствуя, отколе происходил сей глас, и покорствуя священной воле отечества, сей многолетный начало-вождь, завоеватель, миротворец, забывает и старость свою, и прежния заслуги, приобретшия ему право на спокойствие и уважение, и приемлет секиру, вместе с дружинами ополчающихся за отечество земледельцев. Вскоре страшная година искушения преполовляется. Настает время, предуставленное Провидением и восприятое Монархом, дабы устремлению слиянных сил едва не целой Европы на единую Россию, изощренному коварною внезапностию, которое не могло быть притуплено иначе, как постепенным уступлением, противопоставить наконец твердый оплот, обновить надеждою дух утомленнаго неизвестностию воинства, обратить уклоняющееся лице брани на врага, – и открывается великое поприще Смоленскаго. Но дерзнет ли далее сие слабое слово тещи путь за сим исполином? Как изобразит оно ту зарю надежд, которая быстро разлилась от края до края отечества вместе с молитвою, что Михаил наречен архистратигом всех сил российских? Как сотворит оно слышан тот неслыханный прежде гром, который он бросил на врага, как скоро ступил на поле брани? Как изъяснит сию проницательность, которая могла предсказать, что «потеря столицы не есть потеря отечества», после того как две сильныя некогда державы в подобном несчастии сего не постигали, но вместе со своими столицами упадали к ногам утеснителя? Какая сила языка представит ту силу духа, с которою ветхий днями вождь, принужденный для спасения отечества принести в жертву его древнюю столицу, приемлет на единыя свои рамена все несчастия и жалобы ея жителей, всю скорбь подвизавшихся за нее ратников, все сострадание и опасения отечества, и наконец тяжкия опустошенной Москвы развалины? И кто из вас, слушатели, не упреждал уже меня отселе мыслию и сердцем? Кто из вас не следовал за Смоленским стократно чрез все поприще побед и славы его то желаниями, то радостию, то благодарностию, то удивлением? Кто из вас не «возвеселился в делех» сего новаго «Маккавея, огорчившаго» трех царей в их собственных лицах, и многих в их вождях, пленившаго тысящи, поразившаго тьмы, избавившаго грады, отмстившаго за нарушенную святыню храмов, извергшаго ужасы злодеяний из отечества, внесшаго ужас праведнаго мщения в страны враждебныя и даровавшаго порабощенным надежду освобождения? Кто не уверился, яко Господне «благопоспешно бысть спасение рукою» сего вождя, который шествовал под предводительством священнаго изображения Благодатной

Путеводительницы78

и вместе с нею величил Бога в величии своего смирения? Если что еще оставалось Провидению совершить для сего поспешника даруемаго нам спасения после толиких подвигов, в которых он сотворил всю волю Его, то даровать ему такую кончину его течения, в которой «благословляющие память его» на земли вновь узрели бы над ним благословение свыше. И какая кончина, слушатели! С какою небесною точностию измерено и определено время ея от начала его последняго служения: четыре луны – поборник отечества в пределах его; четыре луны – каратель неистовых утеснителей в их владычестве, и, как скоро исполнил меру своего мщения до сего равновесия, – сын покоя вечнаго

79

! Как венчаемый победоносец, он вземлется среди непрерывных победительных восклицаний предводимаго им воинства; как благословляемый защитник Церкви, он сопровождается в своем исходе величественнейшим торжеством ея, и проходит мрачную дверь смерти среди светлых дней Воскресения

80

. Он скончался тогда, когда не род его только, не отечество едино, – целая Европа чувствует, что его лишается, и священный помазанник Божий не скрывает слез своих о нем от очей своего народа

81

. Между тем сам Бог подвизает сердца народов, чтобы торжественное возвращение в отечество, свойственное безсмертному победителю, совершилось над смертными останками его: и сей гроб прошел обширныя страны иноплеменныя и отечественныя с такою славою, какая никогда с толико свободною ревностию, с толиким единодушием не была приносима победителям в их жизни. Тако, если Смоленский не жил никогда для себя, но всегда для отечества и Провидения, то Провидение даровало ему кончину – для него самого. Дивный в судьбах Твоих Господи! воистину Ты Сам был неотступно с сим избранным Тобою «сильным крепостию», и «благопоспешил спасение» наше «рукою его»: и Ты «отъял, еже дал» (Иов. I. 21) еси, дабы не почивали на видимых дарах Твоих наши легкомысленныя чаяния, но возносились к Тебе, к Нему же «вся чают» (Пс.103:28). Да будет воля Твоя, Отче небесный, и да внесется неоцененный дар Твой в сокровища славы Твоей. По милости же Твоей и истине Твоей, соверши над нами простираемыя к нам доселе щедроты Твои, да не когда паки "рекут" о нас «языцы: где есть Бог их?» ( Пс.78:10) Призри на правду нашего дела, на страдания толь многих народов, на возведенныя к Тебе, «отнюдуже приходит помощь» наша (Пс.120:1), очи России, на слезы кроткаго Помазанника Твоего, и даждь, да егда Днесь, яко же древле, вземлется на небо преоруженная силою Твоею «колесница Израилева», и едина обетшавшая «милоть» остается пред нами на земли, – даждь, да снидет «сугубый дух» Илии (4Цар. II12, 15), – огненный дух ревности, мужества и крепости на поборников славы Твоея и поспешников спасения нашего. Россияне! вы все единодушно желаете, чтобы дух, данный Смоленскому, не преставал ходить в полках наших, и почивать на вождях наших. Нет лучшей сего похвалы для отшедшаго; нет лучшаго наставления для оставшихся сынов отечества. Аминь.

7. Слово о гласе вопиющаго в пустыни и на воспоминание происшествий 1812 года.

(Говорено в Троицкой домовой князя А. Н. Голицына церкви, января 18; напечатано отдельно и в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.)

1814 Глас вопиющаго в пустыни: уготовайте путь Господень, правы творите стези его. Мар. I. 3. Блаженная пустыня, в которой слышен столь вожделенный глас! Вожделенный глас, которым возвещается приближение Господа! Ибо если повелевается «уготовать путь Господень, и правы творить стези Его в пустыне», то конечно Господь не далек от нея и желает посетить ее. Посему-то и Пророк Господень приветствует ее радостию и веселием: «радуйся пустыня жаждущая, да веселится пустыня, и да цветет яко крин» (Ис. XXXV. 1). Что пред сею пустынею и гласом ея, хотя впрочем не столько глаголющим в мире, сколько «вопиющим» в трепетном благоговении, – что пред ними молва и смятение человеческих обществ, что шум и разсеянность города, который едва ли где и когда бывает лучше, нежели каким видел его пустынелюбивый царь: «видех беззаконие и пререкание во граде; днем и нощию обыдет его по стенам его; беззаконие и труд посреде его и неправда; и не оскуде от стогн его лихва и лесть» (Псал. LIV. 10–12). И кто не пожелает с Давидом «удалиться бегая, и водвориться в пустыни», так чтобы тамо «чаять Бога» (Псал. 54:8–9)? Кто из тех самых, которые любят находить препятствия в искании Бога, не возскорбит по крайней мере о том, что не может исторгнуться от «суеты и крушения духа», и не имеет «крил, яко голубиных, да полетит и почиет» (Псал. 54:7)? О, если бы Господь даровал нам ныне, хотя на краткое время, снити внимательною мыслию в лежащую пред лицем Его «пустыню», приять сердцем «глас» предваряющей благодати Его, да в умилении подвигнемся на «уготование пути» Его! «Глас вопиющаго в пустыни: уготовайте путь Господень, правы творите стези Его». Когда Евангелие, дабы обратить очи ваши на путь Господень, оглашает вас «гласом пустыни», – да не возмнит кто из вас, христиане

82

, будто вас хотят без различия похищать из жизни общественной и влещи к Иоанну Крестителю в некую ненаселенную страну Иорданскую. Пророк, издалеча слышавший и предвозвестивший «глас вопиющаго в пустыни», явленный в Иоанне, без сомнения, имел пред очами нечто более, нежели одну Иорданскую пустыню. «Всяка дебрь наполнится, и всяка гора и холм смирится; и будут вся стропотная в право, и острая в пути гладки, и потом явится слава Господня» (Ис. XL. 4–5): так изображает Исаия преображение своей пустыни. Но пустыня Иоаннова и в явление Господа Иисуса, и после, оставалась также дикою, как была прежде. Какая же то пустыня, в которой Пророк слышал глас, возвещающий приближение Господа? – Вотще терялись бы мы в разнообразии времен невозвратных и мест недосягаемых, для обретения оныя. Напротив, она не столько удалена, сколько не примечаема, и усматривается чрез восхождение от чувственнаго к духовному, от человеческаго к Божественному. Что есть пустыня в обыкновенном понятии человеческом, для ока чувственнаго? – Место, необитаемое и невозделываемое человеками, хотя бы оно было исполнено зверей и других живущих тварей. Отселе да разумеем, что есть пустыня для взора духовнаго, для ока Божия? – Когда страсти, свойственныя естеству зверей, и пожелания скотския, возобладав человеком, удаляют от него всякую духовную мысль, всякое чистое желание, всякое благое дело и, так сказать, опустошают высшую область его природы, – что тогда есть душа его, как не пустыня дикая? Но когда число таковых животных человеков столь велико, что весь состав человечества, по Слову Божию, есть «плоть» (Быт. VI. 3): совершенные же духовные человеки реже на земли, нежели классы, оставшиеся на пожатой ниве, – то что есть и целый мир пред очами «Отца духов» (Евр. XII. 9), как не безплодная пустыня? Наконец, когда самый град Божий на земли оскудевает сынами вышняго Иерусалима, и попирается язычниками; когда избранный вертоград Возлюбленнаго приносит вместо гроздия терние; когда людие Господни «оставляют источника воды живыя» – Господа, чтоб «ископать себе кладенцы сокрушенные» (Иер. II. 13), возмущают или преграждают чистый ток небесной истины, но потом истаевают неутолимою жаждою над горькими потоками земной мудрости, – что тогда самая Церковь, как не пустыня жаждущая? И в сии ли неустроенныя, оставленныя, непроходныя пустыни пролагает себе путь Господь славы и велелепоты? Исходит от блаженных селений небесных и грядет посетить землю, грехом и проклятием опустошенную? Оставляет сынов дома Своего – чистых духов, питающихся светом лица Его, и поспешает обрести овча Своего стада, заблуждающее от Него в горах и дебрях? Так! "Господь," Который самый «потоп населяет» (Пс. XXVIII. 10), не хощет предать конечному запустению ни единаго угла своего безпредельнаго владычества; единородный Сын Божий единою рукою в славном «дому» Отца своего уготовляет «обители» для упокоения спасаемых, другою зиждет «скинию в пустыне» для спасительнаго прибежища погибающим. И здесь явится слава благодати Его: только всякое ниспадение в чувственность да удержится; всякое возношение гордости да низложится; закоснение в неправде собственной да не препятствует открыться правде Божией; терние и камение – злоба и ожесточение да не препинают мирнаго шествия любви Божественной: «всяка дебрь да наполнится, и всяка гора и холм смирится, и будет вся стропотная в право, и острая в пути гладки; и явится слава Господня». Воздвигнитесь убо, работающие миру неблагодарному, воздвигнитесь от него тайным шествием, подобно как древние Израильтяне от Египта; обратитеся и воззрите очами духа на лице пустыни – в вас и окрест вас – ожидающей своего посещения и обновления; видите ея сетующий образ; провидите славу, ей обещаемую; и, Аще услышите «глас Господа, сотрясающаго пустыню» (Псал. XXVIII. 8), «не ожесточите сердец ваших» (Псал. XCIV. 8): «путесотворите шествующему по пустыням» (Псал. LXVII5, 8). Но кто может сказать, что не слышал сего страшнаго иногда, однако тем не менее милосердаго гласа? – Глас Иоанна Крестителя, призывающий к покаянию и возвещающий приближение Царствия Божия, не есть единственный «глас вопиющаго в пустыни», но повторение многократных и продолжение непрерывных подобных гласов. Еще тогда, как человек, слышав «глас Господа Бога, ходяща в раи» (Быт.3:8), сокрылся в первый раз от лица его и таким образом открыл первую «пустыню» в самом раю, тогда же услышался и первый «глас в пустыни: где еси?» – глас, который оттоле, в безчисленных отголосках, несется по всем местам и временам, и пронесется до самой вечности, взыскуя погибающих в удалении от Господа. Если бы не одебелело сердце людей сих, если бы не тяжко слышали они ушима и не смежали очей своих, то все чувства их непрестанно наполнял бы глас благодати предваряющей и призывающей к обращению и спасению: глас отвне – возглашающий в видимой природе; глас извнутрь – исходящий из глубины души; глас свыше – нисходящий в Божественном откровении; глас долу – отражающийся в происшествиях мира, движимых перстом Господа и дхновением уст Его.

Глас в природе

. Если он мало слышим, то потому самому, что не престающ. Привычка слышать его притупила внимание, и его равномерность показалась безмолвием. Безбожник исповедал бы Бога, воззрев на небеса, и услышав вещание их, если бы не родился под ними; каменное сердце разселось бы от стенаний земли, проклятой в делах человека, если бы всем бытием своим не было погружено в сии стенания прежде, нежели ощутило само себя. «Небеса», говорит один из имеющих уши слышати, – «небеса поведают славу Божию» так, что «не суть речи, ниже словеса, ихже не слышатся гласи их» (Псал. XVIII2, 4), то есть, нет языка или наречия, на котором бы само собою не выражалось их проповедание. Другой, среди сих торжественных гласов твари славословящей премудраго Творца, открывает болезненныя воздыхания «твари повинувшейся суете»: "вемы, говорит, яко вся тварь совоздыхает и сболезнует даже до ныне» (Рим. VIII20, 22). Сии совокупные гласы и воздыхания твари, – глас от источника первоначальнаго в мире блага и воздыхание из бездны произникшаго зла, глас небеснаго порядка и воздыхание земнаго нестроения, глас жизни и воздыхание смерти, глас всеобщаго сохранения и воздыхание всеобщаго истления, – не суть ли, для разумевающих, некий «глас вопиющаго в пустыни», или вопль самой всемирной пустыни, отвсюду гласящий человеку: «кто кроме тебя мог внести зло в творения Всеблагаго? Не ты ли, будучи поставлен их владыкою, соделался их поработителем? Не ты ли превратил царство благолепия в безобразную пустыню и окрест плодов жизни насадил терние и волчцы? Доколе убо и страждешь сам и с собою оставляешь «всю тварь совоздыхать и сболезновать»? Доколе не обратишься всем существом твоим, да с тобою приближится и все владычество твое к Единому Виновнику всякаго блага и совершенства, от Котораго ты удалился, но Который еще столь видимо к тебе приближается отвсюду и Своею славою и Своими щедротами? Доколе не «уготовляешь пути Господня, и правых не творишь стезей Его""? – Боже мой! если бы единый мгновенный вздох целыя Твоея твари мог быть измерен внешним чувством, – сколько бурь и громов он бы составил! Но вся тварь непрестанно воздыхает к нашему сердцу, неумолкно вопиет к уму: и мы не слышим, и еще веселимся ея страданием и разрушением!

Глас из глубины души

. Сей, может-быть, еще менее слышан, нежели глас внешней природы, потому что и более тонкаго требует чувства, и более глубокаго внимания. Хотя, без сомнения, никто не может лучше «ведать, яже в человеце», как «дух человека, живущий в нем» (1Кор. II. 11), но дух сей не редко уподобляется такому домовладыке, который проводит большую часть времени в открытых храминах своего дома, замечает мимоходящих, приемлет посещающих, собеседует, пиршествует; а тайную клеть свою едва посещает, как чуждую гостинницу, не знает сокровищницы своей, и все попечения домостроительства возлагает на рабов и наемников. Мы живем по большой части во внешних чувствах; заботимся о преходящих удовольствиях; мудрость мира, страсти, пожелания управляют нашею деятельностию: между тем, что происходит в душе нашей, что скрывается в таинственной глубине ея, не ведаем, и более стараемся познать других, нежели самих себя; отверзаем все возможные исходы из самих себя, – и ни единаго входа внутрь себя. Блажен, кто умеет, по примеру Давида, собирать все свои силы в ту недоведомую страну природы человеческой, которая сопредельна с высшими областями духовнаго и Божественнаго, там «открывать ко Господу путь свой» (Псал. XXXVI. 5) и ожидать исходящей от лица Его судьбы своей: «услышу, что речет о мне Господь Бог! » (Пс.84:9) С сей непостижимой для разумения высоты нисходят в сердце верующее и любящее живейшия внушения благодатных ощущений: «яко речет Господь мир на люди Своя и на обращающия сердца к Нему» (Псал. LXXXIV. 9). Но и когда сей «мир Божий, превосходяй всяк ум» (Фил. IV. 7), еще не посетил нас, и тогда не так же ли удобно, или не паче ли еще свойственно гласу Господню достигать до нас прямым путем духа и сердца, нежели окрестною стезею чувств и плоти? Не испытали-ль мы уже иногда, в минуту внутренней тишины, когда утомленныя суетою мысли возвращаются от своего разсеяния, когда пресыщенныя желания отрешаются от своих предметов, и мы нечаянно начинаем «внимать себе» (1Тим. IV. 16), – не испытали-ль мы в такое время некой пустоты в духе, некой туги в сердце, в которых таится глубокое и непрестанное воздыхание? Наблюдайте постояннее за сим скрытным ощущением; заключайтесь чаще от мирскаго шума, оное заглушающаго, во внутреннюю храмину души вашей; заграждайте тщательнее все исходы к разсеянию: вы узнаете во внутреннем воздыхании вашем то самое, которому совоздыхает вся тварь; мало-по-малу оно будет разрешаться то в терзающее «рыкание» (Псал. XXXVII. 9), яко льва, то в умягчающее стенание, яко горлицы; и наконец вы услышите истинный «глас вопиющаго» во внутренней вашей «пустыни», возвещающий вам, что хождение в стропотных путях мира и плоти только уязвляет и утомляет душу вашу; что вы напрасно расширяете для нея стези ея изгнанническаго странствования, по которым она только более удаляется от отечества небеснаго; что для нея должно искать пути возвращения к Отцу небесному и спасительнаго посещения свыше, «уготовлять путь Господень, и правы творить стези Его».

Глас в откровении

. Между тем как большая часть человеков день от дня тягчае слышали ушима, да не услышат всеобщаго воздыхания твари о свободе чад Божиих, и час от часа более одебелевало их сердце, да не уразумеют глаголов сего самаго сердца, которое «взыскует лица Твоего, Господи» (Псал. XXVI. 8), Ты, не хотяй смерти закосневающаго даже грешника и неистощимый в средствах к обращению его, подвизался Сам, «да явлен будеши не ищущим Тебе, и обрящешися не вопрошающим о Тебе» (Ис. LXV. 1). От времени до времени, Ты открывал ухо избранным Твоим, исполнял дух их животворящим словом Твоим, и устроил

83

их яко трубами Твоего гласа, и устами Твоего глаголания к сынам человеческим на языке сынов человеческих. «Многочастне и многообразне глаголал еси отцем во пророцех; в последок дний сих глаголал нам в Сыне» (Евр. I. 1–2), отселе с новым обилием «излиял от Духа Твоего» на Апостолов, «да прорекут», и чрез них доныне продолжаешь изливать Оный «на всяку плоть» (Иоил. II. 28). Не знаем, Твою ли благость безпредельную и непостижимую премудрость должны мы единственно прославлять за постепенное распространение Твоих видимых с нами общений, или в тоже время обязаны сознать умножающееся в нас невнимание, и ожесточение, востребовавшее крайних усилий противоборствующих, только сокровище торжественных Твоих откровений, тысящелетиями собираемое, никогда не являлось

84

толико для всех открытым, как в сию «последнюю годину» (1Иоан. II. 18). «Слово, еже заповедал еси с нами» от века, и «Дух Твой», облеченный Священным письменем, «настоит посреде нас» (Агг. II. 6): оглашает во храмах, собеседует в домах, и тогда, как в служение Слова призываются толико нищие дарами апостольства, Ты положил в сердце любящим Тебя, да вновь самих Апостолов – в их писаниях – сопроводят по градам и весям, по чертогам и хижинам, и таким образом во всем пространстве исполнится сказанное: «проповестся сие Евангелие царствия по всей вселенней» (Матф. XXIV. 14). Теперь «глас», или лучше, совокупность гласов, по временам, по местам, «вопиявших в пустыни», глас, не только возвещающий, но и являющий приближение Твое, не возбуждающий только ужас пустыни, но и утешающий благодатию ея посещения, не указующий только «стропотная и острая», но и наставляющий «уготовлять путь» Твой, «и правы творити стези» Твои, поставляющий нас «рабами, ждущими Господа своего» (Лк.12:36), и «девами, уготовляющимися во сретение Жениху» (Мф.25:1), – сей живый и животворящий глас уже простирается по горам отдаленнейшим и досягает в глубочайшия «дебри». Ты веси, Господи, не конец ли уже великой, всемирной проповеди мы слышим: «проповестся сие Евангелие царствия по всей вселенней, во свидетельство всем языком, и тогда приидет кончина» (Мф.24:14). Ты Един зриши в сей мрачной полунощи, не время ли уже «быти воплю: се Жених грядет, исходите во сретение Его» (Матф. XXV. 6)!

Глас в происшествиях мира

. Поелику всякое «слово Божие живо и действенно» (Евр. IV. 12), и все сущее и действуемое в мире «носимо глаголом силы» Божией (Евр. I. 3): то несомнительно, что во всех происшествиях мира, поколику они суть действия Провидения, заключен глагол Божий, и в особенности в происшествиях, действующих на человека, – глагол Божий, простирающийся к человеку. Опыт и благоговейное внимание к делам Промысла, или, точнее, сам Промыслитель мира отечески вводит чад Своих в познание сего непреложнаго языка случайных, повидимому, событий: и чада, не отвергающия наказания Отча, разумевают, как благоденствие возвещает им любовь и милосердие Божие; искушения и внезапныя избавления поучают верованию и упованию на Провидение; бедствия обличают грех и призывают к покаянию; лишения временных благ и наружных преимуществ проповедуют смирение и самоотвержение; препятствия и преткновения в путях мира и плоти призывают на путь Господень. Но если кто еще не слышит, или не узнает тихаго гласа Божия в приключениях собственной жизни, да не затворит, по крайней мере, слуха и сердца от тех всемирных гласов судеб, которые вдруг поражают племена и народы, наполняют веки, потрясают небом и землею. «Да плачет земля и да помрачится небо» (Иер. IV. 28), взывает Бог у Пророка, когда все другие гласы призывания, обличения, сетования, угрожения не могли остановить стремившагося к своей погибели народа Израильскаго. Так обыкновенно «глаголет Бог суды своя» (См. Иер.4:12) к языкам преогорчевающим. Он повелевает сему небу, которое поведает славу Его, проповедывать Его гнев и ярость гласом страшных знамений и тлетворных влияний; заповедует сей земле, которая от года до года износит Его благословение, вознести стенания глада и шум нестроения; обрушивает грады и царства, дабы громом падения их пробудить спящих в безчувственном забвении о Нем: все превращает в пустыню там, где «мерзость запустения» (Матф. XXIV. 15) проникла до самаго святилища; но все токмо для того, чтобы, погубляя путь нечестивых,

85

очистить пространство, да «уготовится путь Господень, и правы сотворятся стези Его» (Ис.40:3). «Глас Господень в крепости! Глас Господень в великолепии» (Псал. XXVIII. 4)! Казалось бы, христиане, что нам нельзя и почить от множества, силы и непрестаннаго взывания гласов, возбуждающих нас обращаться к Богу. Однако в Евангелии назнаменовано время коснения небеснаго Жениха, в которое «воздремаша вся и спаху» (Матф. XXV. 5); и пусть каждый, очистив чувствия, испытает оком, и слухом, и сердцем, не все ли окрест нас знаменует сию опасную нощь бездействия и безпечности. «Бог славы гремит» (Псал. XXVIII. 3) ныне всеми своими гласами уст, и труб, и громов. Не будем говорить об ударах, которыми «сотрясает» Он всю великую «пустыню» западнаго христианства. Слышите ли вы «глас», недавно возгремевший и едва еще утихающий в пределах собственной земли нашей, в развалинах, «в пустыне» града великаго? Сей болезненный и смертный глас толь многих граждан, глас разрушения вековых оград, глас поругания храмов, есть ли только действие случайнаго удара? Но рука Провидения не ударяет мимо своея меты; а сия мета назначается премудростию и правосудием. Есть ли сие одно поражение виновных? – Без сомнения, всевидящим судом не наказуются невинные; но не будем «судиями помышлений злых» (Иак. II. 4); не осудим братий наших паче самих себя

86

. В общем бедствии долженствовали пасть и виновные, которым продолжение жизни послужило бы токмо к умножению их преступлений; но могли без неправосудия пострадать и невинные, которых бы страдание более очистило и запечатлело мученичеством, нечаянная кончина только ускорила привести к блаженному концу бытия их и которые, может-быть, спасены таким образом от преткновений, угрожавших им в спокойном продолжении земнаго странствования. – Нет! посещенные тягчайшими бедствиями не суть виновнейшие нас помилованных, и удар судеб возгремел не на одних тех, на которых низведен он. «Ни, глаголю вам, но Аще не покаетеся, вси такожде погибнете» (Лк.13:3). Вот глас, который сам Господь научал нас слышать в каждом бедствии общественном. И услышали ли, уразумели ли, прияли ли мы в настоящих происшествиях сие поучение Господне? – Правда, глас помилования и благоволения, которым огласил нас Господь пред всеми языками, свидетельствует о множестве послушно

87

приявших глас наказания Его: смирение в признании вседействующей над нами руки Его, и благотворительность к бедствующим ближним, распространяемыя посреди нас действием сильных примеров, являют в нас плод, достойный покаяния. Но так ли сокрушил сердца наши крепкий глас Господень, чтобы «всякая дебрь наполнилась, и всякая гора и холм смирились?» Не еще ли видны возношения собственности? Не еще ли зияют ненасытимыя земныя желания? Подая требующим, отказываем ли мы себе хотя в некоторых излишествах? Не слишком ли поспешаем заглушать сокрушающий, но вкупе и назидающий «глас вопиющаго в пустыни», шумом плещущих и веселящихся? Не многое ли пробужденное судом, уже вновь воздремало под сению милости? Блюдемся, о чада помилования, дабы нерадением о богатстве благости и долготерпения Божия, толь многочастно и многообразно призывающаго нас к обращению и переменению жития, вновь не собирать себе гнева Божия, и не предать себя тягчайшему и конечному суду. Помыслим: если ныне, во время благоприятно и в день спасения, не «уготоваем мы пути Господня, и не сотворим правых стезей Его», то когда явится Сам Он, «и от лица Его» не токмо горы и холмы, но «побегнут небо и земля», так что «места не обрящется им» (Апок. XX. 11), где мы тогда обрящемся? – Аминь.

8. Слово в день Сошествия Св. Духа

(Говорено в Троицкой домовой князя А. Н. Голицына церкви, мая 18; напечатано отдельно и в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.) 1814

Исполняйтеся Духом». Ефес. V. 18. Душа всякаго праздника есть присутствие того, кому празднуют. И для празднующих день Святаго Духа что может быть вожделеннее, как если бы сей небесный Утешитель благодатным

88

наитием посетил Свое празднество? Если бы Он, хотя уже не огненными языками осиял главы наши, по крайней мере тайною искрою огня своего коснулся наших сердец и воспламенил их ощущением присутствия Божия; подобно как некогда и «косныя, еже веровати, сердца» двух учеников возжигал Он так, что сии самыя сердца могли указать им по крайней мере след присутствия Господня: «не сердце ли наше горя бе в нас, егда глаголаше нама на пути» (Лук. XXIV. 32). Благо сие так велико, что, не знаю, можно ли его и просить от «Сокровища благих» без внутренняго содрогания и некоего удивления собственному дерзновению; хотя впрочем Церковь, и каждый день, и в начале каждаго молитвословия, приглашает нас молить Святаго Духа, не токмо да «приидет», но и да «вселится в нас». Но чего единое желание толико с нашей стороны трудно, слушатели, то самое, так просто и так щедро, предлагает нам ныне Дух Святый устами Апостола; и не только предлагает, но заповедует, внушает, поставляет законом: «исполняйтеся Духом!» (Еф.5:18) Коль блаженную, Божественный Павле, но вместе коль чудную и непостижимую ты даешь нам заповедь! «Исполняйтеся Духом»: разве в нашей состоит воле исполняться Духом

89

? Если сие сокровище столь близко и столь приступно, то почему оно столь редко и неизвестно? Христиане! конечно между Ефесскими соучениками нашими, «которым учитель языков первоначально дал наставление нами разсматриваемое»

90

, не было человека, который бы его не разумел в сем случае, и мог бы противуположить ему наши недоумения. Иначе Богодухновенный наставник, без сомнения, предупредил бы совопрошения вразумлением. Так, знали в то время «жаждущие» указанный некогда пророком путь, да «идут на воду, и елицы не имут сребра, да шедше купят и ядят, да шедше купят без сребра и цены вино и млеко». Ныне, повидимому, и «сребро иждивается не в хлебы, и труд наш не в сытость» (Ис. LV. 1–2). Нам кажется, будто Господь слишком дорого ценит свои блага, и будто не наши мышцы ослабели для принятия, но Его рука сократилась для подаяния даров духовных. Нет! Господь независтно «изливает от Духа своего на всяку плоть» (Иоил. II. 28). Если мы не «исполняемся Духом», то не даров Его не достает для нас, а нас не достает для даров Его. Да утешатся нищие Духом! Да воздвигнутся немоществующие плотию! Да оправдится Господь во словесех Своих! Было время, когда апостолы, преимущественно святые храмы Святаго Духа, не ощущали Живущаго в них. Они

91

уже обладали даром чудес, а еще не понимали начала и не примечали направления силы, в них действующей. Дух любви являлся в них духом гнева, и призванные в служение спасения готовы были низвести с небесе огнь потребления. Сама Истина обличала их в столь странном неведении самих себя: «не весте, коего духа есте вы» (Лук. IX. 55). После, когда тот же Дух, который вначале действовал в Апостолах сокровенною силою, посетив их торжественным сошествием Своим, исполнил ведением и премудростию, они узнали Его столь ясно и столь близко, что решительно различали Его как от собственнаго, так и общаго некоего духа, действующаго в естественных, не возрожденных Духом Божиим, человеках и, может быть, в них самих некогда действовавшаго. "Мы же", говорит один из них, «не духа мира сего прияхом, но Духа, иже от Бога, да вемы, яже от Бога дарованная нам» (1Кор. II. 12). Заметим, слушатели, что Апостол не говорит: «дадеся нам дух», но: «мы прияхом духа». Как бы так сказал: «известно, что Бог «дает» Своего Духа каждому, кто расположен «принять» Его. Только люди по большой части порабощаются и омрачаются «духом мира. Мы же» отвергли владычество сего мрачнаго духа, но приняли духом нашим светоносныя влияния «Духа, от Бога» исходящаго; и таким образом открылось в нас деятельное познание и ощущение даров, от Бога нам предуставленных. «Мы же не духа мира сего прияхом, но Духа, иже от Бога, да вемы, яже от Бога дарованная нам"". Итак, поверьте не нам, немощным служителям слова

92

, поверьте избранным орудиям, посланникам и благовестникам Духа Божия, что, несмотря на некое самостоятельное бытие и свободу человека, он не только может находиться, но и находится обыкновенно под правлением одного из двух начал, или «духа мира сего», или «Духа иже от Бога», смотря по тому, котораго из них действие на себя свободно «приемлет». Если вы сего, повидимому, на себе не испытываете, – сие токмо то значит, что «не весте, коего духа есте вы». Дабы, по возможности, приближить к общему разумению сии тайныя отношения духа человеческаго к Духу Божию, да будет позволено употребить притчу и гадание, в которыя сама Божественная истина облекалась не редко, дабы явиться взорам человеков, более или менее чувственных. – Младенец во чреве имеет собственную душу и жизнь; но жизнь его погружена в жизни матерней, ею проникнута, ею питаема, так что, в сравнении с полною жизнию человека, едва может почитаться жизнию: вот образ того состояния, в котором естественный человек находится в мире. Дух его имеет собственную жизнь и свободу, но тем не менее, будучи во плоти, объят и нечувствительно правим силою мира: он мыслит, но по стихиам мира; желает, но так, как побуждает всеобладающая в мире похоть плотская, похоть очес и гордость житейская; действует, но в тесном и низком круге чувственнаго; живет, но по духу мира, «в отчуждении от жизни Божия» (Еф. IV. 18). Впрочем заключение младенца во чреве не есть решительное намерение природы, но токмо средство и путь, которым он ведется к полному бытию; и он должен изыти на свет, узреть красоту мира, вкусить от благ его, познать его Творца: таково и высшее назначение человеческаго духа, «объятаго»

93

плотию и заключеннаго в мире. «Подобает вам родитися свыше» (Иоан. III. 7), – «подобает», ибо сие, по намерению Божию, не случайный токмо жребий некоторых, но утвержденный закон и предопределение всего человечества, к которому вся естественная жизнь служит токмо приготовлением и переходом. Узник мира должен быть «изведен из темницы» своей – «исповедатися имени Господню» (Псал. CXLI. 8), «просветиться» светом Христовым, «вкусить дара небеснаго и силы грядущаго века» (Евр. VI. 4–5) в течении еще настоящаго века, «приять» в самом мире «Духа, иже от Бога», начать на земли дышать небесным воздухом. И как раждающийся младенец, отрешаясь от жизни матерней, не имеет труда искать новой жизни своей, но в себе самом носит источник деятельности, непрестанно развивающейся и усовершающейся, вкруг же себя всюду находит воздух, нужный для своего дыхания: так, влекомый благодатию от мира и призываемый к вышнему рождению, человек ближе находится к области новой жизни, нежели думает; ибо мы только можем быть далеки от Духа Божия, а Дух Божий не может быть далек от нас. Сей Дух, по словам Премудраго, «сквозе вся проходит духи» (Прем. VII. 23), будучи

94

неприкосновен во святыни своей и вездеприсущ своею благостию: он изливается на всякую силу и способность, предающуюся его действованию, и в самом сердце ветхаго человека отверзает источник новой жизни. «Веруяй в мя», рек Податель Духа, «реки от чрева его истекут воды живы. Сие же», присовокупляет возлюбленный ученик, изъясняя слова небеснаго Учителя, «сие же рече о Дусе, егоже хотяху приимати верующии во имя Его» (Иоан. VII. 38–39). Наконец, вот важная разность между рождением естественным и духовным: первое достигается и совершается необходимым шествием природы, а последнее свободным стремлением к Богу веры во Христа. «Веруяй в мя, якоже рече писание, реки от чрева его изтекут воды живы». И для чего целыя «реки от единаго чрева», когда единыя капли от исполнения благодати довольно, чтоб оживотворить сонмы духов? – Для того, как рекло Писание, чтоб явить презельное богатство благости, по которой Дух Святый не токмо наполняет, но и преисполняет меру нашей готовности к принятию Его и, так сказать, более нам дарствует, нежели мы приемлем. Нам ли убо, чада веры, не познавать присутствия посреди нас Духа Святаго и вопрошать о Его владычестве: где оно? А еще до торжественнаго сошествия Его на царство веры чада закона ощущали вездесущую и вседействующую силу Его столь живо, что нигде не могли скрыться и почить от благоговейнаго ужаса! «Камо пойду от Духа Твоего» (Псал. CXXXVIII. 7)? восклицал Давид. Нам ли недоумевать, как самодеятельный дух человеческий может стоять под непрестанным действием Духа всемогущаго? А еще во времена Иова разумели, что «дух есть в человецех, дыхание же Вседержителево есть научающее» (Иов. XXXII. 8)! Нужно ли припоминать и собственное наше исповедание, столь часто по гласу Церкви возобновляемое, которым, вводя себя в молитвенное приближение к Богу, возвещаем вездесущую и всеисполняющую силу Духа Его? –

«Везде сый и вся исполняяй!»

«Вся исполняяй!»

Но почто же не все Им «исполняемся?» – Видно, что самих себя должно вопрошать о сем. Можно ли нам «исполняться Духом», если плоть, непрестанно враждующая на духа, не находит в нас никакой преграды своему владычеству? Если в ея пресыщении, упоении, наслаждении мы угашаем даже свойственный духу нашему глад слышания слова Божия и жажду правды? Если мы токмо и живем в сию плоть, в которой, как по собственному опыту нас уверяет человек Божий, совсем «не живет доброе» (Рим. VII. 18)? В таком случае мы сами течем под тяжкий суд Божий, изреченный на первый мир: «не имать Дух Мой пребывати в человецех сих во век, зане суть плоть» (Быт. VI. 3). «Еже бо Аще сеет человек, тожде и пожнет: яко сеяй в плоть свою, от плоти пожнет истление, а сеяй в дух, от духа пожнет живот вечный» (Гал. VI. 7–8). Можно ли нам «исполняться Духом Божиим», если мы сами одушевляем себя токмо духом сего мира? Если только его стихийною мудростию исполняем наш ум, только его прелестями оживляем наше воображение, только его страстями возбуждаем наше сердце, только его законами правим нашу волю, только ему стараемся угодить нашим действованием? Если лучшия наши чувствования и самыя добродетели заражены тлетворным дыханием «духа мира»

95

: любовь пристрастием, снисходительность ласкательством, благородство гордостию, трудолюбие корыстолюбием, благотворение тщеславием, достоинство презрением других, подвиги честолюбием? Токмо те могут прияти «Духа, иже от Бога», которые «не прияли духа мира сего», или изгнали его

96

, "не любя мира, ни яже в мире» (1Иоан. II. 15). Можно ли нам «исполняться

97

Духом Святым», если мы еще преисполнены сами собою так, что нет в нас ниже столько упраздненнаго и очищеннаго места, куда бы хотя капля всенапаяющия воды, по всей долготе и широте времен и мест «текущия в живот вечный» (Иоан. IV. 14), могла укануть и не превратиться в брение нашим самолюбием и греховными останками? – Наша нечистота есть оплот, которым заграждаем мы от себя токи Духа Господня, подобно устремлениям весенних вод, «посланнаго» всюду «созидать» новую тварь и «обновлять лице земли» (Псал. CIII. 30), но то не есть еще и гнев, а паче милосердие Божие, что сии токи не проторгаются в души недостойныя, ибо святая и освящающая вода жизни, упадши на нечистое, воспылала бы огнем всепоядающим. И, посему, да не сетуют на Духа Господня и те, которые, хотя всеми силами отвергаются плоти, мира и самих себя и с духовною «жаждою» приходят ко Христу, однако «не пиют» еще от источника благословений, не ощущают в себе утешительнаго присутствия благодати освящающей и обновляющей, или, ощутив мгновенно, теряют оное. В Евангелии написано, что некогда, между тем, как Сам Иисус Христос проповедывал о «Дусе, егоже хотяху приимати верующии во имя Его, не у бе Дух святый»

98

приемлемый, «яко Иисус не у бе прославлен» (Ин.7:39). В другом месте Он говорит ученикам Своим, что и после неизменнаго Ему последования надобно прежде искушенным быть лишением видимаго присутствия Его и потом уже взыти к таинственному общению Духа Святаго: «уне есть вам, да Аз иду. Аще бо не иду Аз, Утешитель не приидет к вам; Аще ли же иду, послю Его к вам» (Иоан. XVI. 7). Даже по воскресении Его, когда Ему «дадеся... всяка власть на небеси и на земли»

99

(Мф.28:18), потребны были Апостолам пятдесят дней «терпения, единодушных молитв и молений» (Деян. I. 14), дабы они могли, упразднясь от всего, единаго наконец «исполнитися Духа свята» и начать жить в сем исполнении. Токмо «упразднясь» от всего, удостоились они «праздновать» великий праздник Божий. Может-быть, и для вас, ревнующие об апостольском последовании Христу, но не ощущающие на себе «помазания от Святаго», – может-быть, и для вас потому «не у есть Дух святый, яко Иисус не у прославлен» в вас; может-быть, вы прияли Его еще токмо, яко «Пророка», носящаго слово «Божие» во устах своих, но еще не посвятили себя Ему, яко «Священнику», да в общении всемирныя жертвы своея всецело вознесет и вас в благоприятное приношение Отцу Своему; еще не превознесли Его, яко «Царя», да никакое желание и мысль не воздвигнется без Его мановения. Может-быть, «уне есть и вам, – если разумеете» и взыскуете «Христа» более «по плоти» (2Кор. V. 16), нежели по духу, – да «отъимется» на время от душ ваших вожделенный "Жених" (Мф.9:15; Мк.2:20), и лишение духовных утешений очистит вашу веру, возвысит любовь, утвердит терпение, изощрит молитву, изгонит опасное самоуслаждение, приготовит сугубое блаженство. Но те, в которых если не ощущается, по крайней мере уже начинается сокровенною рукою «помазание, не требуют, да кто учит их: яко то самое помазание учит их о всем» (1Иоан. II. 27). Что мы сотворим, живущие токмо плоти и крови, которыя «царствия Божия наследити не могут» (1Кор.15:50)? Что будем мы, по духу мертвые, хладные и сухие, подобно разсеянным среди поля «костям» в Иезекиилевом видении? «Оживут ли кости сия» (Иез. XXXVII. 3)? вопрошал Бог Пророка, желая ниспослать на них животворящаго Духа Своего. «Не хотяй смерти грешников, но еже обратитися и живым быти им» (Иез.33:11), без сомнения, и на сии духовные остовы с толиким же взирает милосердием и

100

желанием их оживления Духом Святым. «Оживут ли кости сия? – Господи Боже, Ты веси сия» (Иез. 37:3). – И ныне рцы Сам, еже рекл еси древле Пророком Твоим, яко несть в нас, иже проречет, – Сам рцы костем сим: «се Аз введу в вас дух животен, – и дам Дух Мой в вас, и оживете и увесте, яко Аз есмь Господь» (Иез. 37:5–6). Аминь.

9. Слово в неделю двадесять четвертую

(Говорено в Александроневской лавре; напечатано в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.). 1814

И рече Иисус: кто есть коснувыйся Мне? Лук. VIII. 45. Евангелие повествует, что некогда Иисус Христос, идя посреди множества народа, получил некое «прикосновение», которое заставило его спросить, кто прикоснулся к Нему, и когда шедшие с Ним ученики ответствовали, что сие прикосновение могло быть нечаянное, происходящее от тесноты и потому не требующее дальняго изследования, тогда Он присовокупил, что то было не простое и обыкновенное прикосновение, но такое, при котором Он ощутил силу из Него изшедшую: «прикоснуся мне некто: аз бо чух силу изшедшую из Мене» (Лк.8:46). Когда при сем повествовании представляем себе, что сие изыскание делает Иисус Христос, Божия сила и Божия премудрость, от удивления приходит желание взаимно вопросить Его: не ужели Ты, Господи, сый Божия Премудрость, не ведаешь, кто прикоснулся к Тебе? И еще: не ужели Ты, сый Божия Сила, так предан во власть человеков, что могут они почерпать и, так сказать, похищать из Тебя сию Божественную силу без Твоего сведения и соизволения? Первый из сих вопросов разрешить поможет нам Апостол Павел, который говорит, что Христос Иисус, «иже во образе Божии сый не восхищением непщева быти равен Богу» (Флп.2:6), для Котораго, то есть, быть и почитаться равным Богу не было похищение чуждаго достоинства, Поелику Он есть существенный образ Божий, что сей Христос Иисус себе «умалил, зрак раба приим, в подобии человечестем быв и образом обретеся, якоже человек» (Филип. II. 7), то есть столько же истинно и совершенно восприял на Себя малый и рабский образ человека, сколько непреложно и неизменно был и есть в Нем великий и славный образ Господа и Бога. В сем «умалении» Своем, или, по точнейшему приложению Павлова изречения, «в истощании» Своем, Иисус Христос, как говорит тот же Апостол, «искушен был по всяческим, по подобию» человеческих недостатков и немощей, «разве греха» (Евр. IV. 15), который собственно не принадлежит к образу человека, но к образу диавола. Итак, если воплотившийся Сын Божий истощил всего Себя

101

; если Он искушен был по всяческим по подобию человеков, то не удивительно, что благоволил искуситися и тем, что принял на Себя подобие человеческаго неведения, в котором сокрывал свет Божественной Премудрости

102

, и сквозь которое свет сей просиявал токмо, когда было нужно, для озарения человеков. Из сего можно уразуметь, что не было непристойно Божественному Иисусу вопрошать окружающих Его: «кто есть коснувыйся Мне?» Хотя же само Божество Его видело, знало и сокровенным образом возвещало Его человечеству, «кто есть коснувыйся», но Ему благоугодно было наружно предложить сей вопрос для того, чтоб обратить общее внимание на необыкновенное прикосновение и следствие

103

сего прикосновения. Посему можно сказать, что Сам Иисус Христос обратно предлагает нашему вниманию и размышлению второй сделанный нами вопрос: подлинно ли Тот, Который есть Божия Сила, так предан во власть человеков, что единым некаким прикосновением они могут извлекать из Него для себя сию Божественную силу? – Потщимся же, колико можем, изследовать и сей вопрос, уже не столько следуя собственному желанию знать, сколько соответствуя намерению Самого Спасителя, желающаго наставить нас и привести в благодатное к Нему приближение. Прежде всего в настоящем изследовании должны мы утвердить для себя, какое только возможно, истинное и верное понятие о той непостижимой силе, которою Иисус Христос исполнен так, что при одном прикосновении, да и то не к самому Его телу, а токмо к краю одежды, оная уже проливается и производит чудесное действие. Таковое понятие дает нам Апостол, когда говорит о Иисусе Христе, что в Нем «живет всяко исполнение Божества телесне» (Кол. II. 9). Вникнем тщательнее в сие краткое, но весьма знаменательное изображение Богочеловека. Божество представляет Апостол исполнением или полнотою всякаго совершенства, блага и блаженства. Но Поелику Божество безконечно, то никакое конечное существо не может принять и вместить сего исполнения. Поелику Божество и все его исполнение духовно, то никакая бренная тварь естественно не может причаститься от сего исполнения. Поелику Божество свято и праведно, то как может особенно человек грешник приступить к Его исполнению без того, чтобы не быть пожерту всепоядающим огнем строгаго суда Божия? Что же творит «не хотяй смерти грешника?» – Он «благоизволил», говорит Апостол, "всему" Божественному «исполнению» Своему «вселитися» во Христе Богочеловеке «и тем примирити всяческая к Себе, умиротворив кровию креста Его чрез Него, Аще земная, Аще ли небесная» (Кол. I. 19–20). Таким образом безконечность Божия вселяется во Христа и делается прикосновенною для конечных существ; высочайшая духовность Божия вселяется во Христа и не только сближается с низшею духовностию души человеческой, но проникает, объемлет и наполняет Божественными силами самую телесность Его человечества, – «живет в Нем телесне»; оный «Свет неприступный», оный «огнь поядаяй», каким представляет нам негде Бога самое слово Его (1Тим. VI. 16; Евр. XII. 29), вселяется во Христа и, умеряемый Божественным Его человечеством, является в Нем отверстым источником света и воды живыя для омраченнаго и умерщвленнаго грехом естества. Человечество Иисуса Христа есть полный сосуд Божественных даров, которые при едином прикосновении преливаются из него; есть устие Божественнаго источника, в котором вся внутренняя и сокровенная полнота животворящей силы Божией становится приступною и удобоприемлемою; есть оный, пророком Исаиею в таинственном откровении виденный, «горящий угль» (Ис. VI. 6), который, чрез одно прикосновение к устам Пророка, все существо его проникнул своею огненною силою, и очистил, и освятил его

104

. Приложим сии понятия к описанным в Евангелии действиям Иисуса Христа – и мы точно найдем в сих действиях возвещаемое Апостолом исполнение Божественных сил, наполняющих самую телесность Богочеловека, и на все от нея преизливающихся. Он приемлет в руки хлебы, и Его неоскудевающее исполнение творит пять хлебов достаточными для пяти тысяч народа. Он берет брение, и Его вседействующее исполнение сообщает сему брению силу отверсти очи слепому. Он прикасается мертвому, и Его животворящее исполнение возбуждает жизнь угасшую. Он получает от жены кровоточивой прикосновение только к краю ризы Его, и Его безпредельное исполнение достигает ея чудотворною своею силою, «и абие ста ток крови ея» (Лк.8:44), – она исцелела. Видите из сего, христиане, что Бог во Христе не держит, так сказать, заключенною, а «отверзает щедрую руку Свою» для всякаго требующаго; что всякое исполнение благодати Божией чрез Христа непрестанно готово наполнить всякий недостаток, исцелить всякую немощь, очистить всякий грех человеков. Впрочем евангельская история показывает, что не все, наружно приближавшиеся ко Христу, принимали от Его исполнения. Она представляет нам в одно время множество народа, Его сопровождающее, окружающее, стесняющее; и одну только жену, Ему прикасающуюся так, что сие прикосновение ощутил Он не телом, а Божественною Своею силою. «Наставниче», говорит Петр и сущие с ним, «народи одержат Тя и гнетут». Иисус ответствует: «прикоснуся мне некто» (Лк. 8:45–46). – Должна быть некая тайна в сем прикосновении. Для сей-то тайны, христиане, Господь и предложил вопрос Свой: «кто есть коснувыйся Мне?» Он благоволил, чтобы все мы знали тайну сию и умели бы прикасаться к Нему для нашего спасения. Прострем внимание наше до конца сего евангельскаго приключения, и не отринем наставления, которое сам небесный Учитель подает всем нам в лице жены кровоточивой. Сия жена прикоснулась ко Христу тайно, стыдясь всенародно изъяснять Ему свою болезнь; но когда двукратный вопрос Его: «кто есть коснувыйся?» показал ей, что поступок ея утаен быть не может, тогда она, хотя не без смущения, открыла и намерение и следствие своего прикосновения. «Трепещущи прииде, и падши пред Ним, еяже ради вины прикоснуся Ему, поведа Ему пред всеми людми, и яко исцеле абие» (Лк. 8:47). Тогда Господь, поучая ее не стыдиться прежняго недуга, но утешаться полученным исцелением, в то же время открывает в наставление всем тайну ея чудодейственнаго прикосновения: «дерзай дщи, вера твоя спасе тя» (Лк. 8:48). Вера, христиане, есть соответственное орудие спасительнаго ко Христу прикосновения; ею прикасающийся и к ризам Его достигает даже до внутренности Его Божественнаго исполнения; она есть духовный магнит, привлекающий небесныя силы. Тайна сия известна, говорят, может-быть, некоторые, слыша сие. О, если бы так было, христиане! О, еслиб ы нам известна была вера, какую имеют истинные последователи Христовы! О, если бы нам известна была оная, истинно «вселенская» вера, которая в Авеле множайшую жертву принесла паче Каина; которая в Ное угодила Богу и спасла род человеческий от конечнаго истребления потопом; которая в Аврааме принесла в жертву Богу единороднаго сына и, сквозь отдаление многих веков, видела день Христов; которая в Моисее жезлом пресекла море и чрез бездну провела народ Божий; которая отверзала очи Пророков и делала их современниками потомственных событий; которая в учениках и свидетелях Иисуса Христа оставила все, чтоб идти в след Его, и потом Его силою исцеляла всякий недуг и всякую язву, с Ним ходила по водам, не умерла в ужасные дни смерти Его, прияла обетование Святаго Духа по вознесении Его, повелевала именем Его всей природе, победила своим терпением целый мир ея гонителей! – Что я говорю? – Если бы нам деятельно известна была вера хотя столь малая, как зерно горчичное, что бы мы тогда были? – Мы могли бы преставлять горы. «Аще имате веру, яко зерно горушно, речете горе сей, прейди отсюду тамо, и прейдет, и ничто же не возможно будет вам» (Матф. XVII. 20). Если же в той вере, которую некоторые из нас толь тщеславно себе приписывают, не находим мы не только возможности действовать чудесными и Божественными силами, но ниже довольной помощи для возстановления разсыпанных и подавленных сил собственной нашей духовной природы; если сия мнимая вера не исцеляет нас ни от духовныя слепоты ума, ни от текущаго непостоянства сердечных вожделений, ни от двоедушнаго хромания в путях закона и правды, и не спасает от мертвых дел, – то не должно ли признаться нам, верные, что истинная вера, которую небесный Учитель называет «верою Божиею», и для нас есть еще тайна, которой предлежит нам поучаться, дабы она открылась в нас? И Поелику сия тайна хотя и в нас самих сокрывается, но никем не может быть открыта, разве Начальником и Совершителем веры Иисусом: то не должно ли нам непрестанно взывать к Нему с первыми Его учениками: Господи, «приложи нам веру» (Лук. XVII. 5)? Или, может-быть, вера наша не достигает сообщения с явленною во Христе силою Божиею, потому более, что уже Он оставил землю и вознесся на небо? – Если какая душа, жаждущая Господа, возмущается сею мыслию, то да воспомянет она последнее обещание Иисуса Христа, данное Апостолам пред отшествием Его на небо: «се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века» (Матф. XXVIII. 20). Апостолы не пребыли на земле «до скончания века»: кто же не видит, что данное им обетование простирается и на тех, которые по них преемственно вступают в те же права веры и составляют единую Церковь «до скончания века»? Живущее во Христе исполнение Божества не заключается небом; и вознесение плоти Его не отъемлет у нас Его Духа и силы. Дерзнем сказать более: оно не столько разделяет, сколько еще более соединяет Его с своею Церковию. Ибо для чего восшел Он «превыше всех небес»? Для того, учит Апостол, «да исполнит всяческая» (Еф. IV. 10). И потому исполнение Божества живет ныне уже не в едином личном телеси Его, но и во всем таинственном теле Церкви, "яже есть" вся – единое «тело Его, исполнение исполняющаго всяческая во всех» (Еф. I. 23). О, коль близ есть нас Христос повсюду, и наипаче в Церкви своей! Только твари, окружая нас отвсюду и, подобно как в оном приключении евангельском, тесняся между Им и нами, не допускают нас прикоснуться к Нему. Но дерзай, ищущая своего спасения душа! Не уступай сей смятенной толпе, которая сама не знает, куда влечет тебя. Употребляй все усилия проложить себе прямой путь к вожделенному твоему Спасителю; простирай к Нему то крепкие вопли покаяния, то тихия воздыхания молитвы, то пламенныя желания любви. Подвизайся, елико можешь, досягнуть хотя края Его риз: Он не умедлит и в них открыть для тебя ток живоносной силы Своей. Приближайся к Нему преимущественно в сем доме молитвы и таинств, где хотя Он также закрывает Свое присутствие некоторыми наружными видами, но вместе и являет оное торжественнейшим образом. Здесь ежедневно слышатся глаголы Его, которые хотя для чувственных человеков суть чувственные звуки и письмена

105

, но для верующих «дух суть и живот суть» (Иоан. VI. 63). Здесь тайнодействуется тело Его, коего святое приобщение не токмо приближает к Нему верующих, но и совершенно с Ним соединяет, по слову Его: «ядый Мою плоть и пияй Мою кровь во Мне пребывает, и Аз в нем» (Иоан. VI. 56). Погружайся, верующая душа, всею мыслию и сердцем во глубину сих таинств веры и в них наипаче обретай твоего Спасителя, приступай к Нему, прикасайся Ему, соединяйся с Ним! «Дерзай, вера твоя спасет тя». Аминь.

10. Слово на вторый день праздника Рождества Христова

(Говорено в придворной церкви, в присутствии Ея Императорскаго Величества Благочестивейшей Государыни Императрицы Марии Феодоровны и Их Императорских Высочеств; напечатано отдельно и в собраниях 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.) 1814

Ангел Господень во сне явися Иосифу, глаголя: востав, поими Отроча и матерь его, и бежи во Египет, и буди тамо, дóндеже реку ти: хощет бо Ирод искати Отрочате, да погубит е. Матф. II. 13. Чудно и ужасно! – Ангелы, которых естества не приял Сын Божий, торжествуют Его на земли рождение; Ангелы стараются спасти жизнь пришедшаго спасти человеков: а человек, для котораго Сын Божий соделался сыном человеческим, ищет погубить своего Спасителя. Воинство небесное проповедует на земли мир, но вместо того начинается неслыханная война: с одной стороны царь Ирод и весь Иерусалим, с другой – Отроча Иисус и, Его телохранители, все младенцы Вифлеемские. Правда, царь не победил Отрочате: воинство младенцев не предало Вождя своего в руки врагов, но своею кровию пожертвовало за жизнь

106

всеобщаго Искупителя: напротив того невидимая месть постигла Ирода и его соумышленников: «изомроша ищущии души Отрочате» (Матф. II. 20). Но сия победа не принесла мира, ниже безопасности Победителю. Иосиф не дерзает даже ввести Его в отеческий град: «убояся тамо ити» (Матф. II. 22). После сего уже не удивительно, что возраст Отрочате Христа принесет Ему новыя брани, новыя опасности. Едва Он явится миру, все видное в мире возжелает затьмить славу Его. Фарисеи, книжники, священники, князи, судии, правители обратят против Него каждый свое оружие. Когда же победа возведет Его на небеса, все земныя силы, народ и вельможи, мудрецы и кесари подвигнутся для истребления от земли мирнаго царства Его. Кровопролитие, начатое в Вифлееме, обагрит царства и веки. Возвращаясь от воспоминания сих печальных событий, с каким утешением успокоивается дух, при виде великих и сильных земли, смиряющихся пред Отрочатем Вифлеемским, полагающих лучшую славу свою в служении Ему, ищущих своего веселия в Его Евангелии! Но что такое, христиане, так долго раздражало и, может-быть, частию еще раздражает людей против Иисуса Христа, в самые дни крепости Своея кроткаго и незлобиваго, как отроча, и заповедавшаго всем своим последователям, да будут "яко дети" (Матф. XVIII. 3)? – «Любовь к миру», ответствует представленный ныне в Евангелии пример Ирода, и дает нам случай свидетельствовать противу сей любви, колико суетной, толико вредной и богопротивной. Не будем говорить о той любви к миру, в которой и самый мир, согласно с Евангелием, признает вражду против Бога. Будучи обличаема сама собою, она не требует посторонних обличений. Есть иная любовь к миру, которая, повидимому, примиряется с любовию к Богу; которая соглашается приносить жертвы Богу, только чтоб ей не возбранялось принимать жертвы от мира; готова творить дела человеколюбия, только чтобы мир видел и одобрял их; даже любит ходить во храмы Богослужения, только чтобы мир за нею последовал. С сей-то лукавой и притворной любви должно снять личину, ее украшающую, и повергнуть оную под строгий суд, произносимый Евангелием на всякую любовь мира без исключения: «любы мира сего вражда Богу есть» (Иак. IV. 4). Тех, которые, при самом желании своем принадлежать Богу, не могут еще отторгнуться от мира, привязывает к нему наипаче троякий узел: прелесть его благ, сила его примеров и надежда совместить с любовию к миру служение Богу. Слово Евангелия, как духовный меч, разсекает сие сплетение обманов и открывает свободному оку суетность благ мира, опасность его примеров и тайное семя вражды против Бога, заключенное в самой, как говорят, невинной любви к миру. Там, где мир восприемлет всю возможную важность и великолепие, дабы привлекать взоры, которых он не может

107

не уважать; где неразлучная с ним подражательность облекает его в виды тех совершенств, которым он удивляется, и заставляет брать высокие примеры, дабы тем полномочнее давать свои собственные; где близость великих бросает некую тень величия на самые малые предметы, – могло бы статься, что сей блеск или ослепил проницание, или поколебал твердость, или уничтожил доверие служителя слова, долженствующаго в лице самаго мира свидетельствовать его ничтожность. Но Дух Божий, который приходит «обличить мир» (Иоан. XVI. 8), предупредил сие затруднение, воздвигнув Себе свидетеля, котораго нельзя упрекать ни дерзостию, или пристрастием, ни неведением и неопытностию. Мудрейшаго и счастливейшаго из царей Он облек званием «Екклесиаста», то есть проповедника, и вдохнул ему слово суда на всякое благо, счастие и славу мира. Что же проповедует сей царственный проповедник? «Суета суетствий, рече Екклесиаст; суета суетствий, всяческая суета. Видех всяческая сотворения, сотворенная под солнцем: и се вся суетство и крушение духа. Се аз возвеличихся и умножих мудрость паче всех, иже Быша прежде мене во Иерусалиме: и уразумех аз, яко и сие есть крушение духа. Рекох аз в сердце моем, прииди убо, да тя искушу в веселии, и виждь во блазе: и се такожде сие суетство. И призрех аз на вся творения моя, яже сотвориста руце мои, и на труд, имже трудихся творити, и се вся суета. И возненавидех аз всяческая мира» (Еккл. I2, 14, 16–17; Еккл. II1, 11, 18). Св. Златоуст (Слов. на Евтр.) находил Соломонову проповедь о суете столь важною, что желал, дабы она «была написана и на стенах, и на одеждах, и на соборищах, и на домах, и на путях, и на вратах, и на внутренних входах, а всего паче на сердце каждаго». Можно сказать, что суета и действительно повсюду написана, только не всегда на челе и на лице вещей; и мы читаем сие поучительное надписание по большой части уже тогда, как несколько времени обращаем оныя в руках наших. В самом деле, что сие значит, что вчерашнее украшение сегодня перестает нравиться; что повторяемое сладкопение начинает терзать слух; что приобретенная честь, или сокровище, отражает сердце наше к новым исканиям; что расширяемый круг познаний только более отверзает пред нами неизмеримую страну неизвестностей, а в нас – ненаполнимую пустоту любознания? Не то ли, что дух наш невольно находит поражающее начертание суеты на всем, что занимает нас в мире: на наших удовольствиях, на нашем богатстве, на наших достоинствах и на самой мудрости нашей? Творец всех вещей разсыпал по ним сие начертание: подобно как попечительный отец на орудиях детских забав написует буквы, которым дети должны научаться. Горе легкомысленным детям, которыя не приемлют учения между играми! Орудия игр непрестанно будут у них отнимаемы, а ненавистное учение останется и будет нападать на них с оружием угроз и наказания. Так, если мы, употребляя блага мира, не поспешим уразуметь в них «суету суетствий и суету всяческих», то, между тем, как сии тленныя блага ежечасно будут исчезать в руках наших, «суета» будет оставаться в сердце нашем, как терние после цветов, и разнообразными уязвлениями будет производить «крушение духа». Тогда в самом пресыщении чувств поселится вечный глад; сладость приобретения и обладания отравляема будет заботами сохранения и страхом потери; счастие и слава других будет казаться несчастием и безславием нашим; свет познаний, как ночной призрак, то будет непостоянно мерцать в дыме гордости, то ниспадать отчаянно в брение нечистой жизни; наипаче же смертный помысл, как строгий пестун, являясь нечаянно, будет приводить в смятение и трепет резвых чад удовольствия. – Таким образом обильная жатва приводит раба суеты в такое же недоумение, как убогаго недостаток дневнаго пропитания: «что сотворю» (Лук. XII. 17)? Благодать чудотворений, явившаяся в Сыне тектонове, паче язв египетских, мучит честолюбивых вождей народа: «что сотворим? яко человек сей многа знамения творит» (Иоан. XI. 47). – Невразумительный слух о рождении безвестнаго младенца, принесенный в столицу иноплеменниками, колеблет царя на престоле, на твердость коего тем менее он полагался, чем более дорожил его блеском: «слышав Ирод царь, смутися» (Матф. II. 3). «Сынове человечестии! доколе тяжкосердии? Вскую любите суету» (Пс. IV. 3) вместо того, чтобы умудряться от нея? Почто "ищете лжи" (Пс. 4:3), которою мир прельщает, не примечая истины, которой он скрыть не может? – «Преходит образ мира сего» (1Кор. VII. 31), – не образ только некоторых вещей, но и образ всего мира; и что будет с любовию к миру, когда он прейдет невозвратно? «Земля, и яже на ней дела, сгорят» (2Пет. III. 10): куда же тогда пойдут безсмертныя желания, обыкшия питаться от земли? Где будут самыя глубокия мудрования, которыя однако также ископаны от земли? «Будет небо ново и земля нова» (Ис. LXV. 17): допустят ли нас внести туда с нашим сердцем останки ветхаго мира? Обратимся к мудрейшему из царей. Как счастливо суетою исправляет он свою мудрость, познав ничтожность тех вещей, которыя ложным блеском не раз осуетили помышления мудрых: «уразумех аз!» Как суетою же исцеляет от мучений суеты, открывая суету самыя сея суеты: «суета – суетствий!» Как суетою мира сего приуготовляет себя к лучшему и непреходящему миру, престав любить мир суетный: «возненавидех аз всяческая мира!» К сожалению, многие ближе знают Соломона, подобно прочим, обращающагося в вихре земли, но теряют из вида Екклесиаста, стоящаго в солнце истины и проповедующаго суету земнородным. Бедственное ослепление людей, прельщенных миром, увеличивается тем, что слепые слепых же избирают вождями себе, или дают влещи себя множеству, на которое опираясь десницею и шуйцею мнят быть безопасны от падения. На что же, христиане, дано нам собственное око ума, на что возжен пред нами светильник откровенной Богом

108

истины, если бы мы могли ходить по единому осязанию примеров мира? Внидем в Иерусалим, в котором Евангелие показывает нам сокращенный образ мира: и приметим, куда приводят примеры сего мира, приемлемые слепым подражанием. – Весть о рождении Христа Царя приносится в Иерусалим, который ожидал в Нем своего избавителя. Ирод, котораго не священное право наследия, но честолюбие возвело на престол Давидов, и который утверждал власть свою более притворством и насилием, нежели правлением истинно-благодетельным, не мог спокойно слышать о законном Царе Иудейском, хотя Сей был еще в пеленах и скрывался во мраке неизвестности: «слышав Ирод царь, смутися». Но что Иерусалим? Познаeт ли он время посещения своего? Восклоняет ли главу, поникшую под чуждым игом? Радуется ли? Благословляет ли Господа Бога Израилева, «яко посети и сотвори избавление людем своим, и воздвиже рог спасения им в дому Давида отрока своего» (Лук. I. 68–69)? Напротив! Вид разстроеннаго властителя, как в зеркале, отражается в участниках его неправеднаго владычества; от сих тот же образ выпечатлевается в раболепных человекоугодниках; размножается любопытством, лукавством, неблагоразумием; и наконец весь Иерусалим наполнен и объят нелепым безпокойством и богохульным смущением о благодатном для всего Израиля и всего мира событии: «Ирод царь смутися, и весь Иерусалим с ним» (Мф. 2:3). Да помыслят при сем люди, которые думают, что живут как должно, если живут как большая часть, – да помыслят они, долженствовали-ль, во время сего смятения Иерусалима, Захария, или Симеон, или Волхвы, подражать примеру множества, и по господствующему мнению учреждать свои чувствования и деяния! – Или заблуждал мир в одном Иерусалиме? Благословенно время и страна, где пример великих и сильных земли служит светильником для народа и не позволяет сгуститься тьме, распространяемой миродержителями тьмы века сего! Но – доколе не приидет Царствие Отца небеснаго, призываемое нами в молитве, – и под видимым владычеством благочестия всегда есть тайные самовладыки, которым Христос Царь не угоден, Поелику Он требует совершеннаго повиновения и отречения от любимых страстей и вожделений: и пленники примеров мира последуют за оными, не примечая, что находятся в порабощении у возмутителей. Какой же признак сих возмутителей и возмущаемых? – О Царю Христе! мир не хочет верить; но ты Сам уверяешь нас, что знамение не принадлежащих Тебе есть – многочисленность; что «мнози суть звани» во царствие Твое, «мало же избранных» (Матф. XX. 16.); что те, которым Отец Твой благоволил дать царство, суть «малое стадо» (Лук. XII. 32); что «узкая врата, и тесный путь вводяй в живот, и мало их есть, иже обретают его» (Матф. VII. 14)! – Нет! Мир не руководитель, которому последовать, но враг, котораго побеждать должно чадам Божиим: «всяк рожденный от Бога побеждает мир» (1Иоан. V. 4). Образ мыслей и чувствований, наиболее одобряемый, не редко есть наиболее опасный; пример, от котораго заповедано нам остерегаться, есть точно пример наиболее общий; обычай, принятый всегда и везде; дух времени, которым дышат и живут: «не сообразуйтеся веку сему» (Рим. XII. 2). Может-быть, вы желали бы, христиане, осуждаемый Евангелием образ «века сего» видеть представленным в чертах более ясных и раздельных, дабы тем непогрешительнее различать, что «в сынах века сего» не достойно сынов «века онаго», но Тот, Который не позволил прежде времени отделять плевелы от пшеницы, дабы, с восторжением оных, и сия не была исторгнута, и «оставил расти обоя купно до жатвы» (Мат. XIII. 30); оставил также обетшавающий образ века сего, и посреди его тайною рукою новонаписуемый образ века грядущаго, в нерешительных, смешенных и пресеченных чертах, до предопределенных времен совершения, когда наконец и на целых сонмах рабов и врагов Божиих, и на каждом челе явится там светлое "имя Отца" небеснаго (Апок. XIV. 1), а там – страшное «начертание зверя» (Апок. XIV. 11), имеющаго сотворить открытую, но гибельную для себя брань со Агнцем Христом. Ныне же токмо то известно, что мир есть пещера и ложе, где раждается и воспитывается зверь; и поле, на котором с пшеницею зреют плевелы, огню блюдомые. Но не довольно ли уже сего разумения для того, чтобы оно управляло заповеданною нам осторожностию? – Чем глубже «весь мир лежит во зле» (1Иоан. V. 19), так что различие зла и блага становится в нем как бы едва видимым, тем с большею осмотрительностию мы должны в нем прикасаться даже к тому, что кажется благом. Если весь мир исполнен плевел, и доселе не мог быть очищен от них, то может ли быть очищена от оных душа, исполненная миром? Если враг Божий сокровенно зачинается и живет в сердце мира, то может ли любовь Божия обитать в любви к миру? Итак, вотще стараются некоторые утончать любовь к миру, вместо того, чтобы отсекать ее, и, вместо того, чтобы побеждать оную любовию к Богу, надеются примирить одну с другою. Как бы кто ни облекал свою любовь к миру видами добродетелей: воздержания, трудолюбия, нестяжательности, кротости, благотворительности; но Поелику душа всех добродетелей есть любовь, то все добродетели его знаменуют токмо сына века сего, живут и дышат миром, и с миром исчезнут. И как две души не могут одушевлять единаго тела: так две любви – любовь к Богу и любовь к миру – не могут одушевлять единой души: «аще кто любит мир, несть любве Отчи в нем» (1Иоан. II. 15). Где же нет любви к Богу, там должна быть по необходимости, хотя иногда сокровенная и не примечаемая, вражда против Него, ибо пред высочайшим Благом нет места равнодушию. В царстве Вседержителя всякий отдельный союз есть возстание на всеобщаго Владыку: кольми паче союз с областию, очевидно зараженною духом буйства и своеволия. «Любы мира сего – вражда Богу есть» (Иак.4:4). Воззрим еще раз на Ирода, в котором Евангелие обнажает совершенно сие глубокое и крайнее зло любви к миру. Сия любовь обыкновенному взору представляется в Ироде такою, что желающие избавить ее от имени порока и ввести в общество добродетелей могли бы начать с сего примера. Рождение Царя Иудейскаго приводит Ирода в смущение. Что же? И не простительно ли некоторое смущение, при угрожающей потере владычества и чести? Но притом сие смущение было, повидимому, кратковременным порывом страсти, которая вскоре покорена разсудку. Ирод не запретил волхвам благоразумнаго изследования о Царе Иудейском, но еще содействовал им чрез способных к тому людей: «собрав вся первосвященники и книжники людския, вопрошаше». Он сам исповедал грядущаго Христа: где «Христос раждается» (Матф. II. 4)? Он желал достоверных сведений о Его пришествии: «шедше испытайте известно о Отрочати». Наконец он готов был сам поклониться Христу: «яко да и аз шед поклонюся Ему» (Матф. II8). Какое безпристрастие и благочестие! – восклицали, вероятно, Иерусалимляне. Мир остался бы в сем обольщении, произведенном любовию к миру: но вдруг явилась небесная истина: «Ангел Господень явися». Он оставляет без внимания искусcтвенныя слова и добродетели, поставленныя на зрелище: ведет нас прямо в сердце творца их и открывает, может-быть, еще самим Иродом не примеченное хотение, возникающее из глубины души его: «хощет Ирод». И что мы видим? – Смерть Спасителя мира, запечатленную в душе миролюбца. «Хощет Ирод искати Отрочате, да погубит Е» (Матф. II, 13). О, если бы мы могли утвердиться в вожделенном уверении, что мир не воздвигает окрест нас подобных сему лису противу Агнца Христа! «Изомроша ищущии души Отрочате!» (Матф. II, 20) Но когда призванные воинствовать под знаменем «Победителя мира» (Иоан. XVI. 33) ценою тленных благ увлекаются на страну мятежа; когда овцы Пастыря, имеющаго малое стадо, мнят обрести лучшую пажить посреди хищных зверей и нечистых животных; когда довольствуются тем, что имеют рукою мира написанный «образ благочестия» (2Тим. III. 5), не предаваясь его силе, сокрушающей и возсозидающей, умерщвляющей и возрождающей, – то не «ищут ли» еще, хотя не Иродовым путем, – не «ищут ли» однако «души Отрочате»? Не возстают ли, то есть, хотя, может-быть, сами того не примечая, противу истиннаго духа Христова? Оставим Соломону, котораго поставили мы первым свидетелем противу любви к миру, запечатлеть сие свидетельство и положить настоящему слову соответственный ему конец: «конец слова: Бога бойся, и заповеди Его храни: яко сие всяк человек» (Еккл. XII. 13). Противопоставь обольщениям любви к миру «страх» Божий, и «по заповедям» Божиим принимай, или отвергай подаваемые тебе примеры, а не составляй себе из одобряемых в веке сем примеров, собственных заповедей. «Храни» заповеди Божии, дабы мир, под видом благоучреждения и украшения твоей наружной деятельности, не похитил оных из сердца твоего. «Яко сие всяк человек»: то есть сыновний страх к Богу и хранение заповедей Его, в средоточии коих почивает любы Божия, суть все для всякаго человека: в них его радость, обилие, слава, покой, блаженство, живот временный и вечный. Аминь.

11. Слово в великий пяток

(Говорено в Александроневской лавре; напечатано отдельно и в собр. 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.) 1816

Тако возлюби Бог мир. Иоан. III. 16. Ныне ли о любви, скажут, может быть, некоторые? Ныне ли, когда плод вражды созрел в вертограде Возлюбленнаго; когда и земля трепещет от ужаса, и сердца камней разрываются, и око неба помрачается негодованием? Ныне ли о любви к миру, когда и Сын Божий, страждущий в мире, оставлен без утешения, и молитвенный вопль Его: «Боже мой, Боже мой, Вскую Мя еси оставил» (Матф. XXVII. 46) – без ответа Отеческаго? Правда, христиане! День вражды и ужаса день сей, день гнева и мщения. Но если так, то что с нами будет, когда и земля не тверда под нами и небо над нами не спокойно? Куда убежать с колеблющейся земли? Куда уклониться из-под грозящаго неба? Взирайте прилежнее на Голгофу: и там, где видится средоточие всех бед, вы откроете убежище. Тогда, как «трепетна бысть земля и основания гор смятошася и подвигошася, яко прогневася на ня Бог» (Псал. XVII. 8), не видите ли, как непоколебимо там стоит неукорененное древо Креста? Тогда, как и мертвые не почивают в гробах своих, не видите ли, как мирно почиет Распятый на кресте Своем, сколько ни старались Его совлещи самою славою Спасителя: «иныя спасе, себе ли не может спасти» (Мф.27:42); самым достоинством Сына Божия: «аще Сын еси Божий: сниди со креста» (Мф.27:40); самым благом веры в Него: «да снидет ныне со креста, и веруем в Него» (Мф.27:42)? Итак, утвердим в сердцах наших сию странную и страшную для мира, но радостную для верующих истину: что во всем мире нет ничего тверже Креста и безопаснее Распятаго. Ужасы от Голгофы для того и разсеяны по всему миру, чтобы мы, не видя нигде безопасности, бежали прямо на Голгофу, и повергались у ног, и скрывались в язвах и погружались в страданиях Распятаго Спасителя. О солнце! для чего бы тебе закрывать от Него лице свое в полдень, когда великое дело тьмы еще при твоем свете достигло уже своей полуночи, и когда "очи Всевидящаго, тмами тем светлейшии» (Сир.23:27) света твоего, и во тьме столь же ясно видят позор Богоубийства? – Так! в твоем негодовании впечатлено было наше вразумление; ты поспешало совершить видимый день вражды и гнева, дабы препроводить нас к созерцаемому дню любви и милосердия, освещаемому незаходимым светом трисолнечнаго Божества. Христианин! Пусть «тьма покрывает землю!» Пусть «мрак на языки»! Востань от страха и недоумений! «Светися» верою и надеждою! Сквозь тьму «приходит свет твой» (Ис. LX. 1–2). Пройди путем, который открывает тебе раздирающаяся завеса таинств; вниди во внутреннее Святилище страданий Иисусовых, оставя за собою внешний двор, отданный языкам на попрание. Что там? – Ничего, кроме святыя и блаженныя любви Отца и Сына и Святаго Духа к грешному и окаянному роду человеческому. Любовь Отца – распинающая. Любовь Сына – распинаемая. Любовь Духа – торжествующая силою крестною. «Тако возлюби Бог мир!» О сей-то любви, христиане, да будет позволено мало нечто немотствовать пред вами, Поелику изрещи ея даже и не возможно, так что само Слово Божие, дабы совершенно изобразить ея, умолкло на кресте. Сие же Слово и сия любовь да дарует нам и немотствовать и внимать немотствованию, подобно как дети одной матери ея сердцем и ея словами взаимно немотствуют и разумеют немотствование. Итак, кто распинает Сына Божия? Воины? – Они суть почти столько же страдательныя орудия, как крест и гвоздие. Пилат? – Он, кажется, истощил все усилия в защищении Праведника и торжественно изъявил свое несогласие на пролитие крови Его: «прием воду, умы руце пред народом, глаголя: неповинен есмь от крове Праведнаго сего» (Матф. XXVII. 24). Народ? – Как мог он искать смерти Того, Котораго старался воцарить? Первосвященники? Старейшины? Фарисеи? – Они признаются, что не имеют власти ни над чьею жизнию: «нам не достоит убити никогоже» (Иоан. XVIII, 31). Предатель? Он уже свидетельствовал во храме, что «предал кровь неповинную» (Матф. XXVII. 4). Князь тьмы? – Он не мог коснуться и жизни Иова: ныне же сам осуждается и изгоняется. Но кто лучше, как Распятый, может знать распинателей? И что же глаголет Он? – «Не ведят, что творят» (Лук. XXIII. 34). Коснулся было истинной причины дела сего Каиафа, сказав, что «уне есть, да един человек умрет за люди»: однако и «сего о себе не рече, но Архиерей сый лету тому» (Иоан. XI. 50–51); он прозвучал, как кимвал, в который на тот день надлежало благовестить для церкви, но и сам же не уразумел своего благовестия. Таким образом то, чего не хотели, не могли, не знали, пред целым светом совершилось теми самыми, которые не хотели, не могли, не знали. Впрочем, сие не значит того, чтоб и не было виновных в убиении Невиннаго! Нет! Кто не мог, если бы только восхотел, уразуметь то, что уразумел и проповедал отчаянный даже Иуда? Но «аще Быша разумели, не Быша Господа славы распяли» (1Кор. II. 8). Нам должно приметить здесь то, какую ничтожную паутину составляло все сплетение видимых причин, произведших великое Голгофское событие. Как же сия паутина в первых нитях своих не расторглась или от дохновения гнева Божия, или даже от ветра суеты человеческой? Кто связал ею льва от Иуды? Как сделалось то, чего не хотели, не могли, не знали, и что столь удобно было и уразуметь и отвратить? Нет! «Хулители Голгофские также не знают, что говорят, как распинатели не знают, что делают; в самом же деле»

109

не человеки здесь ругаются Божию величеству: Божий Промысл посмевается буйству человеческому, «без нарушения свободы»

110

, заставляя его служить высочайшей Своей Премудрости. Не лукавые рабы прехитряют Господа: Всеблагий Отец не щадит Сына, дабы не погубить рабов лукавых. Не вражда земная уязвляет любовь небесную, – небесная любовь скрывается во вражду земную, дабы смертию любви убить вражду и распространить свет и жизнь любви сквозь тьму и сень смертную. «Бог возлюби мир, и Сына Своего единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Онь не погибнет, но имать живот вечный» (Иоан. III. 16). Кажется, мы, и приникая в тайну распятия, и усматривая в страданиях Сына Божия волю Отца Его, более ощущаем ужас Его правосудия, нежели сладость любви Его. Но сие долженствует уверять нас не в отсутствии самыя любви, а токмо в недостатке нашея готовности к принятию ея внушений. «Бояйся, не совершися в любви» (1Иоан. IV. 18), говорит ученик любви. Очистим и расширим око наше любовию, и там, где оно смежалось страхом Божия суда, насладимся зрением любви Божией. «Бог любы есть» (1Иоан. IV. 16), говорит тотже созерцатель любви. Бог есть любовь по существу и самое существо любви. Все Его свойства суть облачения любви; все действия – выражения любви. В ней обитает Его всемогущество всею полнотою своею; она есть Его истина, когда осуществует возлюбляемое; она есть Его премудрость, когда учреждает существующее или существовать имеющее, по закону истины; она есть Его благость, когда премудро раздает истинные дары свои; наконец, она есть Его правосудие, когда степени и роды ниспосылаемых или удерживаемых даров своих измеряет премудростию и благостию, ради высочайшаго блага всех своих созданий. Приближьтесь и разсмотрите грозное лице правосудия Божия, и вы точно узнаете в нем кроткий взор любви Божией. Человек своим грехом заградил от себя «присносущий»

111

источник любви Божией: и сия любовь вооружается правдою и судом, – для чего? – дабы разрушить сей оплот разделения. Но как ничтожное существо грешника, под ударами очищающаго Правосудия, невозвратно сокрушилось бы, подобно сосуду скудельному: то непостижимый Душелюбец посылает единосущную Любовь Свою, то есть единороднаго Сына Своего, дабы Сей, «носящий всяческая глаголом силы Своея» (Евр. I. 3), восприятою на Себя плотию нашею, кроме греха, понес и тяжесть наших немощей, и тяжесть подвигшагося на нас правосудия: и Един истощив стрелы гнева, изощренныя на все человечество, в крестных язвах своих открыл бы незаградимые источники милосердия и любви, долженствующие упоить всю, проклятую некогда, землю благословениями, жизнию и блаженством. «Тако возлюби Бог мир». Но если Отец небесный из любви к миру предает единороднаго Сына Своего; то равно и Сын из любви к миру предает Себя Самого: и как любовь распинает, так любовь же и распинается. Ибо хотя не «может Сын творити о Себе ничесоже» (Иоан. V. 19), но ничего также не может Он творить и вопреки Себе. «Он не ищет Своея воли» (Иоан. V. 31), но потому, что есть вечный наследник и обладатель воли Отца Своего. «Пребывает в Его любви», но в ней и сам восприемлет в Свою любовь все, Отцу любезное, как глаголет: «возлюби Мя Отец, и Аз возлюбих вас» (Иоан. XV. 9–10). И таким образом любовь Отца небеснаго, чрез Сына, простирается к миру: любовь единосущнаго Сына Божия вместе и восходит к Отцу небесному, и нисходит к миру. Здесь имеющий очи да видит глубочайшее основание и первоначальный внутренний состав креста, из любви Сына Божия ко всесвятому Отцу Своему, и любви к человечеству согрешившему, одна другую пресекающих, и одна другой придержащихся, повидимому разделяющих единое, но воистину соединяющих разделенное. Любовь к Богу ревнует по Боге, – любовь к человеку милует человека. Любовь к Богу требует, чтобы соблюден был закон правды Божией, – любовь к человеку не оставляет и нарушителя закона погибать в неправде своей. Любовь к Богу стремится поразить врага Божия

112

, – любовь к человеку вочеловечивает Божество, дабы посредством любви к Богу обожить человечество и, между тем как любовь к Богу «возносит от земли Сына человеческаго» (Иоан. XII. 32, 34), любовь к человеку разверзает объятия Сына Божия к земнородным, сии противоположныя стремления любви соприкасаются, сорастворяются, уравновешиваются и слагают из себя то дивное средокрестие, в котором прощающая «милость и судящая истина сретаются, правда» Божества «и мир» человечества «лобызаются», чрез которое небесная «истина возсиявает от земли, и правда» уже не грозным оком «приникает с небеси; Господь дает благость земле», и «земля дает плод свой» небу (Псал. LXXXIV. 11–13). Крест Иисусов, сложенный из вражды Иудеев и буйства язычников, есть уже земный образ и тень сего небеснаго Креста любви. Без сего мог ли бы оный не токмо удержать на себе, даже до смерти, Держащаго дланию жизнь всего живущаго, но даже и коснуться рамен Того, для избавления Котораго вящше дванадесяти легионов Ангелов ожидали токмо мановения. Вотще мрачное полчище подъемлет оружие, дабы взять Его в плен, и готовит узы Ему: освещая путь свой огнем злобы, оно не видит, что Он уже пленен и связан собственною Своею «любовию, яко смерть, крепкою» (Песн. VIII. 6). Вотще вопиет беззаконное соборище: «мы закон имамы, и по закону нашему должен есть умрети» (Иоан. XIX. 7), – он умрет не по иному, как по сему своему закону: «больши сея любве никтоже имать, да кто душу положит за други своя» (Иоан. XV. 13). Вотще повторяют хулители: «аще Сын еси Божий, сниди со креста »(Матф. XXVII. 40), – Сын Божий тем-то самым и дает познать Себя, что не снидет со креста, доколе не истощит всего Себя в сугубом стремлении любви к Отцу Своему, Которому наконец предает дух Свой, и к человекам, для которых источает воду очищения и кровь жизни. «О сем познахом любовь, яко Он по нас душу Свою положи» (1Иоан. III. 16). Углубляйтесь, христиане, в сие великое познание не одним словом и языком, или слухом праздным, но духом и истиною: и вы приидете наконец в то, если можно так сказать, содружество креста, что не будете находить сладчайшаго удовольствия, как в духе созерцания взывать с Богоносным мужем: «Любовь моя распялася!» (Игнат. Богонос.). Любовь Божия, непосредственно действующая в кресте Иисусовом, без сомнения долженствовала сообщить ему Божественную силу. И как быстро, как обильно, как неизмеримо далеко течет из него сия победоносная сила! "Аще зерно", так говорил Иисус Христос о Себе Самом, – «аще зерно пшенично пад на земли, не умрет, то едино пребывает: Аще же умрет, мног плод сотворит» (Иоан. XII. 24). О, как скоро сие зерно Божественнаго семени, умирающее на кресте, дает окрест себя отрасли новыя жизни! Смотрите, как, еще прежде кончины Иисуса, на древе проклятия, в устах разбойника, процветает молитва: «помяни мя, Господи, во Царствии Твоем!» (Лук. XXIII. 42), и сей подлинно райский цвет в тот же день преносится в рай Божий. Смотрите, как, вместе с потрясенною землею и разседшимися камнями, сокрушается каменное дотоле сердце язычника и немедленно износит зрелый плод устен, исповедующихся Спасителю: «воистину Божий Сын бе Сей» (Матф. XXVII. 54). Каким непреодолимым влечением оставившие Иисуса

113

живаго собираются окрест Его креста и гроба! Наипаче же явилась победа креста в Иосифе Аримафейском. Доколе он знал Иисуса, как пророка и чудотворца, он не имел мужества открыть себя Его учеником: «потаен страха ради Иудейска» (Иоан. XIX. 38). Но когда узнал, что Иисус умер смертию осужденнаго

114

, то Вознесенный от земли повлек его к Себе с такою силою, что он не внял ни чести, ни боязни человеческой, и не поколебался обнаружить даже пред правительством свое участие в Распятом: «дерзнув вниде к Пилату, и проси телесе Иисусова» (Мк. XV. 43). Не тою ли же силою и давно согнившия в вертограде смерти зерна показали необычайный плод, – «и многа телеса усопших святых восташа»? (Матф. XXVII. 53). Чем далее простираться будет сила Креста, тем более торжественны будут ея действия. Она сосредоточит в едином Иисусе распятом всякую власть на небеси и на земли; даст ощутить силу благодатнаго владычества Его и сущим в темнице духовом; вознесет Его превыше всех небес; низведет Им оттоле Утешителя, Который не пришел бы, если бы Иисус не прошел путем Креста и не соделал его путем истинно царским. Тогда «любы Божия» безпрепятственно и преизобильно «излиется» в жаждущия "сердца" верующих «Духом Святым» (Рим. V. 5), и, не смотря ни на какия препятствия, поведет крестными подвигами искупленный мир ко всеобщему торжеству освящения и прославления. Пусть враги креста Христова устроят новый крест для Его Церкви: они готовят ей тем новую победу и новую славу. Пусть мудрецы века сего огласят «слово крестное юродством»: оно будет юродством только для «погибающих» (1Кор.1:18). Пусть «Иудеи» – древние или новые – «просят знамения», не примечая знамений, совершающихся пред их очами, и «Еллины ищут» собственной «премудрости» (1Кор.1:22) слова там, где должно деятельно веровать в Премудрость Божию: истинная Церковь всегда будет «проповедовать Христа распята; Иудеем убо соблазн, Еллином же безумие» (1Кор.1:23), и Он всегда будет, для «званных» Богом

115

, «Христос, Божия сила и Божия премудрость» (1Кор. I. 24). Пусть наконец настанут и те лютыя времена, когда человеки «здраваго учения не послушают, но по своих похотех изберут себе учители, чешеми слухом, и от истины слух отвратят, и к баснем уклонятся"

116

(2Тим. IV. 3–4); во след за лжеучением приведут богоотступление, и самую любовь изсушат преумножением беззакония: по мере сих событий сила крестная, как при втором распятии Господа, проникнет с новым обилием все человечество и всю природу, сотрясет всю землю, разрушит в ней то, что было твердо, низринет то, что возвышалось, затьмит то, что блистало, не столько в отмщение врагам Божиим, которые обыкновенно сами уготовляют себе гибель, сколько для того, чтобы ускорить и довершить привлечение всего к Вознесенному от земли. Равным образом и любовь, подобно предуготовленному елею мудрых дев, неприметно для юродивых, соблюдется дотоле, как явится вожделенный Жених, и она седмеричным пламенем воспылает в день брака агнчаго; – и дотоле, как прейдут и небо и земля, и вера и надежда, «и будет Бог всяческая во всех» (1Кор. XV. 28), Поелику во всех Богоносных сердцах будет «любовь, излиянная» в них «Духом Святым» (Рим.5:5) чрез язвы крестныя. Вот, христиане, и начало, и средина, и конец креста Христова – все одна любовь Божия! Как в чувственном сем мире, куда ни прострем взор к Востоку или Западу, к Югу или Северу, всюду зрение упадает в неизмеримость неба: так в духовной области таин, по всем измерениям креста Христова, созерцание теряется в безпредельности любви Божией. Прекратим дерзновенное о сем немотствование. Слово крестное чем более изрекается, тем более онемевает язык плоти, и око земнаго ума слепотствует от избытка небеснаго света крестнаго. Сам вечный Художник креста, «Отец Господа нашего Иисуса Христа, да даст вам по богатству славы Своея, силою утвердитися духом Его во внутреннем человеце; вселитися Христу верою в сердца ваша: в любви вкоренени и основани, да возможете разумети со всеми святыми, что широта и долгота и глубина и высота, разумети же в сем непостижимом многокрестии единую преспеющую разум любовь Христову, да исполнитеся во всяко исполнение Божие» (Еф. III. 14–19). Впрочем, вспомним, что если мы не по имени токмо христиане, но или есмы, или хотя желаем быть истинными последователями Иисуса Христа, то имеем и свой крест, по его заповеди: «аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет» (Мат. XVI. 24). Поелику же наш крест должен быть подобием Креста Христова, то не отрадно ли теперь помыслить, что и наш крест должен состоять из единыя любви? Так, христиане, сей крест, от котораго миролюбцы бегут, как от мучителя

117

, и от котораго самые крестоносцы не редко стонут, но большею частию потому, что благое и легкое бремя Христово, по неведению, малодушию, неопытности, увеличивают собственными тяжестями, – сей страшный крест весь из любви – что может быть утешительнее? – весь из любви состоять должен. Но да принесет ныне каждый из нас малый крест свой и приложит к великому Кресту Христову, дабы видеть, сообразен ли оный своему первообразному: ибо мы должны ведать, что всякий крест, не подобный Кресту Христову, не вознесет нас от земли, но падет и с нами и истрыется под нами в дрова огню геенскому. Итак, воззрим еще раз на Крест Господень. Се любовь Отца небеснаго распинает за нас единороднаго Сына Своего, – как сообразуется сему наша любовь? Совершаем ли мы дело Авраама (Быт. XXII), возношение на жертвенник любви Божией всего нам любезнаго, без колебания, без остатка собственности, паче упования? Се любовь Сына Божия сама предает себя на распятие не токмо Святейшей руке Отца Своего, но и рукам грешников: научила ли любовь и нас неограниченной сей преданности судьбам Божиим, с которою бы мы, как Исаак, всегда были готовы быть жертвою – для славы ли Божией, для очищения ли собственнаго, для блага ли ближних? Се любовь Божия, изливающаяся Духом Святым, наполняет горняя и дольняя, объемлет время и вечность, дабы и ожестевшее и омертвевшее враждою против Бога растворить в живоносную и блаженную любовь: умеет ли и наша любовь побеждать злое благим, благословлять кленущих, молиться за распинающих и не знать ни одного врага во всем мире, хотя бы он не давал нам ни одного друга? – Не умножим сих вопрошений. Здесь должна продолжать беседу – совесть каждаго, которая и возвестит нам, ныне, или некогда, непременно, или горе, ожидающее врагов креста, или победу, мир и славу его любителей, по суду закланнаго на кресте Агнца Божия, Ему же от всякаго создания «благословение и честь и слава и держава во веки веков» (Откр. V. 13). Аминь.

12. Слово на Преображение Господне

(Говорено архиепископом Тверским Филаретом в Тверском кафедральном Преображенском соборе; напечатано в собр. 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.) 1820

Взыде на гору помолитися. И бысть, егда моляшеся, видение лица Его ино; и одеяние Его бело блистаяся. И се мужа два с Ним глаголюща, яже беста Моисей и Илия. Лук. IX. 28–30. Высокое зрелище на горе Фаворской. Зрелище, подлинно, достойное того, чтобы и видеть оное с восхищением, как видели Апостолы, и воспоминать с торжеством, как мы ныне воспоминаем. Не напрасно и те, которые были свидетелями великих явлений на Синае и Хориве, – не напрасно Моисей и Илия являются на Фаворе. Они увидят здесь более, нежели там. На Синае и Хориве сила и слава Божия открылась человекам сквозь силы видимаго естества: на Фаворе не только Божество является человекам, но и человечество является в Божественной славе. Моисей трепетал на Синае (Евр. XII. 21); Илия жаловался на Хориве (3Цар. XIX. 14): в Апостолах на Фаворе сквозь ужас сияет радость: «добро есть нам зде быти» (Мф.17:4). Христиане! вероятно, сердце ваше готово сказать о зрителях Фаворской славы: воистинну добро есть им тамо быти! Счастливы они, что могли там быть! Что-ж, если скажем вам, что путь к созерцанию Фаворской славы не поглощен бездною, не прегражден стеною, не зарос тернием, не забыт, не потерян, но еще и ныне указуется знающими желающим (Не трудно понять, что сие говорится о пути духовном: ибо телесным шествием, конечно, нельзя взойти к видениям духовным и откровениям Божественным). В самом деле, для чего Евангелист, приступая к изображению славнаго Преображения Господня, прежде всего свое и наше внимание обращает на молитву: «взыде на гору помолитися»? Для чего еще, как будто не полагаясь на проницание некоторых читателей и слушателей Евангелия и опасаясь, что недовольно поймут важность замеченнаго обстоятельства, он тут же повторяет, что Преображение Господне случилось во время молитвы: «бысть, егда моляшеся»? Для чего иначе, если не для того, чтоб указать нам в молитве путь к свету Фаворскому, ключ таин духовных, силу откровений Божественных? Если Богомудрый Евангелист нашел столь нужным с изображением славы Фаворской соединить мысль о молитве, то конечно не излишне будет и нам, христиане, с воспоминанием славнаго Преображения Господня соединить хотя некое малое размышление

о силе и действии молитвы

. Хотя должно уповать, что в сем доме молитвы нет никого, кто бы не имел более или менее познания о силе и действии молитвы, однако, для основательнаго знания, да будет позволено войти о сем предмете в изследование, как бы о неизвестном. Итак, имеет ли какая-нибудь молитва какое-нибудь действие? – Сей вопрос не долго может оставаться неразрешенным. Он разрешается общим смыслом человеческаго рода, ибо все от просвещеннаго чистым светом веры христианина до язычника, омраченнаго грубым суеверием, – все люди признают обязанность молиться, а большая и лучшая часть людей и самым делом исполняют сию обязанность, хотя не одинаковым образом и не с одинаковым успехом; но для чего бы и установлять и совершать молитву, если бы не признавали в ней никакой силы и не ожидали от нея никакого действия? Если кто спросит, как могут и язычники быть свидетелями о силе молитвы, когда они, не имея истиннаго богопочтения, не имеют потому и истинной молитвы, – того мы опять спросим: как же у них и есть какая-нибудь молитва? Как ни старайся изъяснить, какое бы то ни было, несовершенное, явление молитвы, в основание происхождения его всегда должно будет положить силу молитвы. Молятся и язычники, конечно или потому, что оставляемый тварию, но не оставляющий ея, Бог и в их омраченных сердцах оставляет некоторыя искры Своего света, который «просвещает всякаго человека, грядущаго в мир», и котораго «тьма необъемлет» (Иоан. I. 9, 5), который и во плоти возбуждает некое чувство потребности духовной, дает некое предчувствие о возможности ея удовлетворения, и таким образом побуждает взывать к неведомому Богу о неведомой помощи, – или потому, что из самаго блата чувственности, в котором погрязло язычество, иногда возникали некоторыя окриленныя души, которыя, при сознании низости и нечистоты сего состояния, искренним желанием и усилием познать силы духовнаго мира, достигали некотораго причастия их, и потом научали других достигать того же искренним и крепким желанием, то есть, молитвою, – или наконец потому, что еще с тех времен, когда во всем роде человеческом было истинное Богопознание, и следственно во всем роде человеческом известна была сила и действительность истинной молитвы, несмотря на последовавшее повреждение Богопочитания, осталось неизгладимое всеобщее уверение как о необходимости самаго Богопочитания, так и о пользе молитвы, то есть о ея силе и действительности. К несчастию, есть философия (того рода, который Апостол Павел называет философиею «по стихиам мира, и тщетною лестию») (Кол. II. 8), которая, пренебрегая вообще свидетельство человеческаго рода, думает надежнейшее свидетельство истины дать сама себе. Она учит, что как весь мир связан узами причин и последствий, в которых и свободныя существа более или менее запутаны, то, когда человек молится, – например, о изобилии плодов земных, а сие изобилие зависит от благорастворения воздуха, благорастворение воздуха от действия и воздействия солнца, земли и воды, действие же их от законов мира, однажды Творцом его постановленных и всегда постоянно и необходимо действующих, – он молится или безполезно, или разве только для своего смирения и покорности пред властию и величеством Творца. Заметим, что и сей род мудрования не может отнять у молитвы хотя того действия, что она образует в человеке качество смирения пред Богом, – а это уже не маловажное и спасительное действие. Но сего не довольно. Спросите, если встретите, учеников сего мудрования, что лучше: искусная машина или существо живое, разумное, свободное, и благоустроенное общество таковых существ? Что возвышеннее: художник, который устроил машину и наблюдает за ея движениями, или отец, который родил детей и воспитанием образует их в свое подобие, и царь, который основал царство свободных и управляет ими так, как они хотят быть управляемы, только без нарушения его премудрых и благих намерений? Выбор здесь не труден, и ответа ожидать не нужно. Спросите же их еще: для чего в творении Всесовершеннаго Творца лучше хотят они видеть совершенное произведение, нежели благоустроенное царство премудраго Царя и великий дом Отца Всеблагаго? Почему охотнее представляют себе Бога Художником мира, нежели Царем неба и земли и Отцем духов? Ответа на сие предоставим им искать в своей совести, а для нашего настоящаго разсуждения довольно, что если Бог есть не только Создатель наш, но и Царь и Отец, то нет сомнения, что дети не вотще будут призывать Отца, и Царь не заградит слуха от сынов Царствия. И удивительно ли, если чадолюбивый Отец в удовлетворение добраго, или, по крайней мере, невиннаго желания сына, остановит или переменит движение машины, которую он устроил? Так не удивительно, если Всеблагий Отец небесный, по молитве земнородных чад своих, дает новое, необыкновенное направление природе, управляемой законом необходимости. Сим уподоблением изъясняет действие молитвы сама Истина и само Слово: «аще вы лукави суще, умеете даяния блага даяти чадом вашим: кольми паче Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него» (Матф. VII. 11). Некоторые христиане, знающие и творящие дело молитвы более наружно, по обряду, нежели внутренно, по духу, не сомневаясь в неопределенной мысли, что молитва может быть сильна и действительна, недоумевают или совсем ошибаются в приложении сея мысли к самим себе и своей молитве. Молясь многократно, и не видя

118

ощутительных последствий своея молитвы ни в себе, ни окрест себя, вместо того, чтоб усомниться в истине и достоинстве своих молитв, они получают духом лености и самопрельщения вдыхаемую мысль, что молитва сильная и действительная есть, может-быть, особенный дар благодати, предоставленный только для некоторых избранных Божиих и для некоторых только чрезвычайных случаев. Для таковых скажем не обинуясь, что нет человека, котораго молитва не могла бы соделаться сильною, если он того твердо и чистосердечно, с верою и упованием на Бога, возжелает; и нет вещи, в которой бы молитва не могла соделаться действительною, если только предмет молитвы не противен премудрости и благости Божией и благу молящагося. Много сказано: надеемся однако, что не обманем истинных любителей молитвы. Представьте себе человека, который силою молитвы затворяет и отверзает небо для прекращения и низведения дождя; велит, чтобы горсть муки и немного елея достаточны были для пропитания нескольких человек, на несколько месяцев, и даже, может быть, не на один год, – и сие исполняется; дует на мертваго, – и он воскресает; низводит с небес огнь, дабы он попалил жертву и жертвенник, погруженный в воду. – Что может показаться необыкновеннее сея силы молитвенныя? Но так кажется только для человека, не знающаго силы духовной; а для знающаго сие есть дело подобнаго нам человека. Это не мое мнение, но учение Апостольское. Апостол Иаков, поучая нас «молиться друг за друга», в убеждение к сему говорит, что «много может молитва праведнаго», и сие общее для всех наставление, и убеждающую мысль подтверждает именно примером необыкновеннаго человека, котораго мы теперь изобразили и котораго он называет подобным нам человеком: «Илиа человек бе подобострастен нам, и молитвою помолися, да не будет дождь; и не одожди по земли лета три и месяц шесть: и паки помолися; и небо дождь даде, и земля прозябе плод свой» (Иак. V. 16–18). Для чего сказано здесь, что сей чудодействующий Илия был «подобострастен нам»? – Точно для того, чтобы, почитая его необыкновенным человеком, не обленились мы подражать ему и достигать силы в молитве. Если, несмотря на сие, подражать в молитве Пророку – кажется вам жребием, превышающим вашу посредственность, и высотою недосязаемою; то представьте себя, чем вам угодно, меньшим пророка, представьте себя хотя меньше, нежели христианами, хотя только язычниками: и в сем случае, я утверждаю, что молитва ваша может быть сильна и действительна. Она может – чего больше? – может и из язычников соделать вас истинными христианами; может ввести вас в истинное Богопознание и Богопочтение, хотя бы оно и неизвестно вам было, и, если не будет близко человека, который бы мог руководствовать вас к тому, она отверзет небо и низведет вам оттоле Ангела, который наставит вас. Но не мечтаю ли я, увлекаемый желанием возбудить вас к молитве сильной и действительной? Нет, братия и смолитвенники, я все говорю о том, что действительно уже было, а потому и опять быть может, и о чем свидетельствуют наши священныя книги. Известный из книги Деяний Апостольских (X) Корнилий, сотник Римскаго войска, был язычник; не известно, знал ли он «единаго Бога» (Ин.17:3), а то верно, что не знал, «Егоже послал есть" Бог, «Иисуса Христа» (Ин.17:3); но он творил столько добра, сколько разумел, боялся и непрестанно призывал Бога, хотя и неведомаго: «благоговеин и бояйся Бога со всем домом своим, творяй милостыни многи людем, и моляйся Богу всегда» (Деян. 10:2). И что же сделала постоянная молитва язычника? Она точно преклонила к нему Небеса, и низвела в помощь ему вышния, даже Божественныя, силы. Среди самой молитвы является ему Ангел. "Корнилие", говорит он, «услышана бысть молитва твоя» (Деян. 10:31), и потом научает его призвать Апостола Петра. Когда же призванный Апостол проповедал ему Иисуса Христа, Дух Святый, еще прежде совершения крещения, излиялся на Корнилия. Изыскивайте, если хотите, изобретайте в мыслях ваших вещь, которая казалась бы недоступною силе молитвы – не отчаяваемся при свете слова Божия показать вам, что она доступна и достижима, хотя бы даже казалась невозможною. Вообразите, например, целый народ тяжким преступлением раздраживший Бога; присовокупите, что Бог уже изъявляет праведную волю Свою погубить сей народ, и что в сии ужасныя минуты остается один только человек на свете, который может принести молитву за сей, почти уже поглощаемый адом, народ. Не кажется ли вам, что уже невозможно спасти народ сей? Опыт Моисея показал, что и сие возможно. Народ Израильский, непосредственно после славнаго Богоявления и законоположения Синайскаго, вдруг впадает в идолопоклонство. Моисей предстоит Богу на горе. Выслушайте и уразумейте, какия дивныя слова в сие время изглаголал Господь Моисею: «и ныне остави Мя, и возъярився гневом на ня, потреблю их» (Исх. XXXII. 10). О, Господи Боже духов и всякия плоти! неужели сей раб Твой, который только Твоею силою силен, может воспрепятствовать исполнению воли Твоей? Оставь Меня, глаголет, Я хощу явить праведный гнев Мой, хощу погубить сей народ; но ты меня удерживаешь. «Остави Мя, и возъярився гневом на ня, потреблю их». Что же еще? Молитвенник и тогда не оставляет Бога, но усугубляет молитву, и гнев непобедимаго Всемогущаго уступает силе молитвы бреннаго человека. «И умилостивися Господь о зле, еже рече сотворити людем своим» (Исх. 32:14). Измеряйте здесь, если можете, чудесную силу молитвы, и найдите после сего, чего бы не могла она совершить во спасение! Дабы усмотреть еще, с какою удобностию ключ молитвы отверзает духовныя и Божественныя сокровища, воззрим паки к Фавору, к которому и старались мы приближиться настоящими размышлениями. Всмотримся еще раз прилежно в изображение Преображения Господня у Евангелиста: «взыде на гору помолитися. И бысть, егда моляшеся, видение лица Его ино» (Лк.9:28–29), и проч. Если смеем мы по сим чертам угадывать сердечную тайну Божественнаго Иисуса: кажется, на пути к Фавору в прямом и непосредственном намерении Его было не преображение, но просто молитва: «взыде на гору помолитися». Кажется, и на самой горе, в самыя минуты преображения, собственною целию действия Его была только молитва: «бысть егда моляшеся». Размышляющему не покажется невероятною и та догадка, что предметом сея молитвы Спасителевой долженствовало быть приготовление Себя и учеников к приближающемуся Своему страданию и крестной смерти, о чем Он не задолго пред сим открылся ученикам (Лук. IX. 22), и о чем в самое время Преображения беседовали с Ним Моисей и Илия (Лк. 9:31). Как же среди молитвы о страдании открылась слава? – Как самородный, так сказать, цвет и плод обильной живою силою молитвы. Дух молитвы, сливаясь с Духом Божиим, исполнил светом душу Иисусову; преизбыток сего света, не удерживаясь в душе, пролиялся на тело – и просиял в лице; не вмещаясь и здесь, осиял и преобразил самую одежду; расширяясь еще далее, объял души Апостолов – и отразился в восклицании Петровом: «добро есть нам зде быти» (Мф.17:4); прошел в область внутренняго мира – и привлек оттоле Моисея и Илию; достиг самых недр Отца Небеснаго – и подвигнул любовь Его к торжественному свидетельству о возлюбленном: «Сей есть Сын Мой возлюбленный» (Мф.17:5). О, чудо молитвы, единым действием объемлющей небо, и землю, и самое Божество! – Да не скажет кто, что сей пример молитвы до нас не относится, как дело Богочеловека. Он относится, и до нас, христиане; ибо в нас тоже, хотя не в том же степени, должно совершаться, что и во Христе. «Сие да мудрствуется в вас», учит Апостол, «еже и во Христе Иисусе» (Фил. II. 5). Время наконец спросить: отчего же столь многия молитвы остаются без действия, если всякая молитва может быть столь сильна и действительна? Ибо для сего наипаче вопроса сказано все, что доселе сказано. Отличим здесь один случай, когда молитва кажется не исполненною, между тем как она исполняется неожиданным и высшим образом. Так, Павел «трикраты молил Господа», да отступит от него «пакостник плоти», но Бог ему ответствовал: «довлеет ти благодать Моя; сила бо Моя в немощи совершается» (2Кор. XII. 8–9). Не прекращено искушение, но еще более дивная дарована победа над продолжающимся искушением. Если исключить подобные сему случаи, то все безуспешныя молитвы объясняются кратким изречением Апостольским: «желаете, и не имате, зане не просите; просите и не приемлете, зане зле просите, да в сластех ваших иждивете» (Иак. IV. 2–3). Наши молитвы безплодны или потому, что это не суть прошения прилежныя и неотступныя, которыя бы исходили из глубины души, и в которых бы вся душа изливалась, но только желания слабыя, которыя мы изрекаем без возбуждения духа, и думаем, что они сами собою должны исполниться; или потому, что прошения наши не чисты и злы, что мы просим вреднаго, а не полезнаго для души нашей, или просим не во славу Божию, но для удовлетворения наших хотений плотских и самолюбивых. Молись, христианин, молитвою крепкою, от всея силы души твоея, молитвою прилежною и неотступною, молитвою благою и чистою, а если сего не обретаешь в себе, молись о самой молитве, и ты молитвою сперва приобретешь молитву истинную и действительную, потом сия все победит с тобою, и все тебе приобрящет, возведет тебя на Фавор, или в тебе откроет Фавор; низведет небо в душу твою, и душу твою вознесет на Небо. Аминь.

13. Слово в неделю третию по пятдесятнице119

(Напечатано в собр. 1820, 1821, 1844 и 1848 гг.) 1820

И о одежди что печетеся? Смотрите крин сельных, како растут: не труждаются, ни прядут. Глаголю же вам, яко ни Соломон во всей славе своей облечеся, яко един от сих. Матф.VI. 28–29. Можно предугадывать, что говорено будет против излишних попечений об одежде и убранстве

120

; и, может быть, при сей догадке, некоторые уже помышляют, что сей предмет слишком мал для того, чтобы занять внимание христианскаго собрания, в час, назначенный для спасительнаго учения. Но излишества и в малых вещах не суть малости. Излишество в пище и питии в самом начале своем есть источник немощей и болезней; а в своем продолжении может превратиться в медленное самоубийство. Так и вред суетных попечений об одежде простирается от тела до души: это уже не малость! Есть люди, у которых сии попечения составляют не малую долю ежедневных упражнений, и похищают великую часть времени, которое, все без остатка, нужно для приобретения вечности, это никак не малость! Кому, несмотря на сие, поучение об одежде и уборах кажется малостию, тот пусть помыслит, мог ли величайший под солнцем Учитель учить малостям? Не слушайте, если не угодно, малых людей, разсуждающих о малостях, но вы не должны оставить без внимания того, чему Небесный Учитель нас поучает. «О одежди что печетеся? Смотрите крин сельных, како растут: не труждаются, ни прядут. Глаголю же вам, яко ни Соломон во всей славе своей облечеся, яко един от сих». Что такое одежда? В порядке естественном – средство для защищения человеческаго тела от разрушительнаго действия стихий; в порядке нравственном – защита стыдливости; в порядке гражданском – искусственное прикрытие членов тела, приспособленное к отправлению того или другаго звания общественнаго, и вместе отличительный знак званий и степеней, в них постановленных. Хотя из сих понятий тотчас можно усмотреть, что попечениями об одежде должны управлять необходимость, скромность, постоянство: впрочем, не остановимся на сих понятиях, которыя более показывают правильное употребление одежды человеками и обществами, нежели ея происхождение и первоначальное назначение от Творца человеков и обществ человеческих. С сего священнаго места можно и должно видеть далее, нежели обыкновенно видит мир и его стихийная мудрость. Возведите мысли ваши к первым дням вселенныя, в которые человеческий род заключался в одной чете, только вышедшей из рук Создателя в совершенной чистоте и святости, – вы не найдете там никакого следа одежды. "Беста", говорит книга Бытия, «оба нага, Адам же и жена его, и не стыдястася» (Быт. II, 25). Можно даже сказать без противоречия свидетельству Слова Божия, что они не были и наги, потому что не имели и не ощущали того недостатка, который мы называем наготою: подобно как тот не есть еще гладен, кто не принимает пищи, но и не чувствует в ней нужды. Но вкусили прельщенные лукавым змием от запрещеннаго плода, и «разумеша, яко нази беша» (Быт. III. 7). Вот начало наготы! Яд греха, принятый в душу и сердце, быстро разлился по всему существу их; страсти возбудились и произвели безпорядочныя движения в теле; и похоть ли, которая «заченши раждает грех» (Иак. I. 15), сама тотчас родилась от перваго греха, или несчастные родоначальники устыдились будущаго племени, которое носили в чреслах своих и котораго сделались теперь убийцами; – только они прежде всего поспешили закрыть сии чресла. «И сшиста листвие смоковное, и сотвориста себе препоясания» (Быт. III. 7). Вот происхождение одежды! Итак, что есть одежда наша? Она есть произведение беззакония; она есть обязание греховной раны, и притом пустое, без целебнаго елея; она есть слабое средство для кратковременнаго сохранения осужденнаго тела от действия стихий, совершающих его казнь; она есть прикрытие нравственнаго безобразия, соделавшагося естественным; она есть защита от стыда телесной наготы, изобретенная обнаженным в совести человеком; она есть видимый знак человека – преступника; она есть всеобщий и всегдашний траур, наложенный раскаянием, по смерти первобытной непорочности; она есть знамя победы, которое наш враг выставил наружу, овладев нашею внутренностию. Что же делают те, которые с такою заботливостию наперерыв стараются блистать красотою и великолепием одежд? – Едва ли что-нибудь более, как только возобновляют и украшают торжество древняго врага человеческаго рода. Что значит сия гордость, с которою имеющий на себе дорогую одежду едва удостоивает взора покрытую вретищем или полураздетую нищету, – сия ненасытимость, с какою некоторые со дня на день умножают сие непостоянство, с которым так часто переменяют уборы? Не есть ли сие нечто подобное тому, как если бы больной вздумал тщеславиться множеством своих струпов и красотою обязаний; или, если бы раб, принужденный носить оковы, желал иметь их в великом числе и выработанныя с разнообразным искусством? Правда, Бог некоторым образом освятил то, что есть в одежде простейшаго и вместе необходимейшаго. «И сотвори Господь Бог Адаму и жене его ризы кожаны, и облече их» (Быт. III. 21). Но чрез сие самое вновь осуждается безразсудная заботливость о украшении тела. Если вещество, по наставлению Самого Бога, употребленное для составления одеяния, было кожа: то для чего некоторые или несчастными, или презренными представляют себе тех, которые носят простой лен и грубую волну? Для чего нам неприятно, если не на нас прядет шелковый червь, не для нас земля рождает злато, и море перла? К чему столь детския прихоти? Чего вам лучше и благолепнее той одежды, которую для вас готовит Сам Бог? Ибо можно сказать, что Он и для каждаго из нас, как для Адама и его жены, творит потребныя ризы. В какой стране мира Он предопределяет нам произойти на свет, в той же и производит все, что, по качеству сея страны, потребно для тела нашего, и для снискания того, что необходимо потребно, почти всегда довольно средств влагает в руки наши Его премудрый Промысл. Для чего же еще мы не редко желаем, чтобы одежда наша превышала не только требование необходимости, но и приличие нашего состояния? Для чего иногда мы не довольны своими украшениями потому только, что оныя не похищены у отдаленнейших братий наших? Посмотрите – так премудрость Божия постыждает не только суетныя попечения о излишнем, но и о потребном излишния – посмотрите на полевые цветы, как они растут: не прядут и не трудятся, а вы, маловеры, мучите себя по произволу изыскиваемыми заботами о вашем одеянии, как будто Провидение меньше занимается вами, нежели былием, ныне цветущим, а завтра увядающим, и будто Оно забыло близ вас произвести для вас потребное! И какой же предмет столь нетерпеливых забот? – Нежная ткань, драгоценные камни, чистое золото – пусть приложат к сему исчислению, что еще угодно – как все сие мало и недостойно озаботить того, кто хотя мало размышляет! Не знаю, что может давать золоту на весах разумнаго человека такую же тяжесть, как и на весах торжника, если это не есть тяжесть бед, которыми обременяет оно род человеческий. То, что называют лучшею водою в камнях, не суть ли слезы несчастных жертв, которыя вживе, глубже

121

мертвых погребаются во мрачном чреве гор, для извлечения оттуда сих драгоценных безделиц? Лучшия произведения искусных рук могут ли составить чью-нибудь славу, кроме своего художника? И далеко ли простирается сия слава? Художник мира положил предел для тщеславия смертнаго искусства в самых обыкновенных делах природы. Посмотрите еще раз на полевые цветы: Соломон, во всей славе своей, не облачался так, как последний из них, говорит Истина. Если вы, смотря на полевые цветы, не обретаете в себе мудрости пчел, дабы собрать с оных тонкий, духовный мед; если зрелище природы не приносит вам наставления, которое бы обратилось в вас в силу и жизнь: изберите себе другое, высшее зрелище; возвысьте дух ваш, и воззрите не на образ и тень истины, но на самое лице ея, на красоту не созданную, на цвет совершенства, – воззрите, члены тела Христова, на Главу свою и всмотритесь пристально, пристанут ли ей любимыя вами украшения. Какая несообразность! Глава во яслях, на соломе, а члены хотят почивать на своих седалищах и утопать в одрах своих! Глава в уничижении, в нищете, а члены только и помышляют о богатстве и великолепии! Глава орошается кровавым потом; а члены умащаются и обливаются благовониями! Со Главы падают слезы, а члены жемчуг осеняет! Глава в тернии, а члены в розах! Глава багреет от истекшей крови, и смертною объемлется бледностию; а члены лукавым искусством дополняют у себя недостаток естественной живости, и, думая сами себе дать красоту, в которой природа им отказала, превращают живый образ человеческий в изображение художественное! Глава то в наготе, то в одежде поругания, а члены любят покоиться под серебряным виссоном, под златым руном, или, вместо наготы Распятаго, с презрением стыда и скромности, вымышляют себе одежду, которая бы не столько покрывала, как обнажала! Но – «да не возглаголют уста моя дел человеческих» (Псал. XVI. 4)! Должно опасаться, чтобы не почтено было неблагопристойностию обличение обычаев, которым однакож последовать неблагопристойностию не почитается. Что ж? – спросят, вероятно, люди, более желающие избавиться от обличения, нежели исправить обличаемое, – неужели все должны отвергнуть всякое благолепие и облечься в рубища? – Нет, совопросники, «мудрые, еже творити злая, благо же творити не познавшие» (Иер. IV. 22)! Никто сего не требует. Божественный Учитель наш обличает, а потому и нас обязывает обличать только попечения об одежде и особенно излишния, суетныя, пристрастныя. «0 одежди что печетеся?» Впрочем известно, что и Сам Он (без сомнения, дабы не лишить утешения и награды людей, служивших Его телесным потребностям) носил драгоценный не швейный хитон, который пожалели раздрать разделявшие ризы Его. Есть род и степень благолепия, и даже великолепия в одеянии, который назначает не пристрастие, но благоприличие, не суетность, но состояние, не тщеславие, но долг и обязанность. Но попечения без конца, пышность без меры, расточение без цели, ежедневныя перемены уборов потому только, что есть люди, которые имеют низость заниматься изобретениями сего рода, и что слишком много таких, которые имеют рабскую низость подражать сим детским изобретениям – невероятная безразсудность! Безразсудность тем более странная и нелепая, что, без сомнения, многие, виновные в ней, признают ее, и однакож не престают вновь делаться виновными в ней! И пусть бы оставалась она безразсудностию: бедственно то, что ею пораждаются и питаются беззакония. Спросите, например, некоторых пришедших в сие священное место не прежде начала, но уже в продолжении общественных молитв и священнодействия, спросите и сами себя, вы, с которыми сие случилось: как похищено сие время у Бога и у души? – Окажется, что у некоторых оно посвящено было телу, из котораго творили тогда кумир. Не видите ли, как явно мнимыя малости ваши обращаются в оскорбление Великаго Бога? Или, посмотрите, как иногда на торжище без внимания проходят мимо нищаго, просящаго мелкой монеты на хлеб насущный, и тысячи отдают за ненужное украшение. Кто дерзнет сказать, что тут не нарушена любовь к ближнему? Кто же не видит из сих немногих примеров, как легко извиняемая миром суетность может сделать человека повинным пред обеими скрижалями

122

закона Божия. Христиане! как наследники и будущие возобновители рая, не обленяйтесь исторгать из сердец ваших и малое былие нечистых страстей, дабы не умножились плевелы, и не возрасло терние, и не было подавлено семя Божественное. Лучше лишиться тысячи украшений тела, нежели представить Всевидцу малейшее пятно в душе и совести. Ах! хотя бы под рубищем, только бы сохранить то царственное облачение, о котором писано: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся» (Гал. III. 27). Аминь.

14. Слово при вступлении в управление Московскою паствою.

(Говорено архиепископом Московским Филаретом в Московском Успенском соборе, августа 14 дня; напечатано отдельно и в собраниях 1821, 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1821

Благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа. Рим. I, 7. Так некогда святый апостол Павел приветствовал Церковь державнаго Рима, вступая с нею в общение посредством Послания. Так при сем первом общении лицем к лицу приветствовать Церковь сего Престольнаго града и я дерзаю. Но кто я, дерзнувший возглашать столь великое слово среди столь великия Церкви? среди Церкви, которая кроме славы, заимствуемой от древняго Царскаго престола, еще прежде имела славу некоторым образом приготовить у себя место для сего престола и доныне сохранила благодать преподавать Венценосцам священный Венец и помазание на Царство; – среди Церкви, которая обыкла слышать живые и сильные гласы Божественнаго Слова, в которой сияли столь многие Светильники Православныя Веры, не угасшие и во гробах, но и оттоле еще сияющие светом будущаго века, в которой предстояли в молитвах, дознанные после, небесные споспешники наших земных молитв; – здесь, где древняя святыня еще недавно вновь ознаменовала себя и очистительным посещением, и чудесным избавлением, и праведным отмщением; – как дерзнул я предстоять толикому сонму Божию в священнодействии таинства веры и как паки дерзаю начать священнодействие слова истины? Немощным гласом недостойных уст как дерзаю колебать самый сей воздух, исполненный благоуханием Святыни? О, Владыко Господи! Ты видишь глубину сердец; Ты слышишь движение помышлений; Ты зрел сие смятенное сердце, когда только еще даемы были жребии сего служения; Ты слышал трепетное воспоминание онаго древняго гласа: «избери могуща иного, егоже послеши» (Исх. IV, 13). Но когда, по неизследимым судьбам Твоим, чрез Священную и Державную Власть, жребий сей пришел и не возвратился, «аз же кто есмь, могий возбранити Бога» (Деян. XI, 17)? И ныне, Господи, да будет воля Твоя, ибо уже и бысть воля Твоя. «Укрепи, Боже, сие, еже соделал еси в нас» (Псал. LXVII, 29). Ради народа Твоего многаго даруй благодать служению сему; ради славы Твоей, сугубо дивной в ничтожных орудиях, «соверши силу Твою в немощи сей. Даждь гласу Твоему глас силы» (2Кор. XII, 9; Псал. LXVII, 34) и в недостойных устах, да «приемлющие слово слышания Твоего от нас, приемлют не аки слово человеческо, но якоже есть воистинну, Слово Божие, и да действуется оно в сих верующих» (1Сол. 2:13). Итак, Богом дарованные нам Отцы, братия и чада Церкви сея, «благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа!» О, если бы совершенно исполнилось над вами сие первое желание наше! тогда могли бы мы уповать, что Бог исполнит и все во благих желания ваши. Но духовныя желания совершенно бывают действительны тогда, когда с волею дающаго благословение соединяется воля приемлющаго. Посему, дабы расположить сердца наши к соединению в едином желании, достойном сего духовнаго общения, скажем нечто в изъяснение того, почему прежде всего и паче всего желаем вам «благодати и мира». Мы все, когда ни встречаемся один с другим, обыкновенно приветствуем друг друга каким-либо желанием. Что значит сие обыкновение? – Знаменательное указание на состояние наше, если бы мы были внимательны! Вообразим на минуту, что мы встретились бы не на сей бедной и осужденной земле, но на небесах, или хотя в земном раю: каким желанием стали бы мы там приветствовать друг друга? Желанием здравия? – Но там и без того нет болезней. Желанием долгоденствия? – Как может там быть забота о долгоденствии, где есть безсмертие? Желанием благополучия? – Там уже есть блаженство. Желанием ли, наконец, благодати и мира? – И сие там имеют все, или еще и более – имеют благодать и славу. Из сего само собою открывается, что там, вместо изъявления желаний, обыкновеннее всего должно быть изъявление радости в благодарных славословиях преисполнившему все желания – Богу. Что же теперь значит, что здесь, на земле, мы приветствуем друг друга различными желаниями? – То, что всем нам недостает многаго, что мы не в том состоянии, в котором должны быть, и к которому предназначены, что мы здесь не в отечестве, но в земле чуждой, не в пристанище, но на море, не в истинном жилище нашем, но в кратковременной гостиннице или на пути, не в области мира, но среди брани, между врагами, между опасностями, в изнурении, в лишении. Чем прямее и точнее к исполнению

123

наших недостатков относятся наши желания, тем они достойнее, тем они правильнее. Приложим сию меру к обыкновенным желаниям нашим. – Желание здравия, если при сем думают о телесном, относится только к низшему совершенству животной природы, общей нам с безсловесными, – здесь совсем нет в виду потребности собственно человеческой. – Желание долгоденствия, если не получает высшаго значения в соединении с другими благороднейшими желаниями, не может принести нам ничего более, как только продолжение нашего земнаго изгнанничества и странствования, и, если мы не на пути избавления и возвращения в небесное отечество, то еще большее удаление от онаго; ибо – «слышите и разумейте!» (Мф.15:10) – в сем мире, в котором все движется и преходит, нет и для нас неподвижнаго состояния, и если человек не старается непрестанно приближаться к небу, то неприметным образом приближается ко аду. – Желание благополучия, если хотят получить только благо земли, а не благословение Неба, есть обольщение, поколику не исполняется, – и еще большее обольщение, поколику исполняется: неосторожный странник земли, собирая блестящий прах, изнемогает под приятным бременем, или, гоняясь за мелькающею тению, коснит в безполезной торопливости. Так в обыкновенных человеческих желаниях видно, при всегдашнем ощущении недостатков, достойное сожаления невнимание к недостаткам существенным и потребностям истинным! И потому, Боголюбезные, для вас не будет чуждым и странным тот, кто не советуется с плотию и миром, дабы сретить вас желанием по сердцу вашего внешняго человека, но, в уповании обрести сердце ваше по «сердцу Божию», прежде всего и паче всего взыскует Божественнаго источника, дабы оттоле почерпнуть для вас духовное благословение: «благодать и мир». Познаем существенный для нас недостаток мира! Возчувствуем высокую потребность благодати! Кто лучше знает, чего нам недостает, и кто лучше может указать путь желаниям нашим, как не Тот, Котораго желание нашего блага низвело в сей лежащий «во зле мир» (1Ин.5:19), дабы Самим Собою восполнить то, чего нам недоставало? Но и обыкновенное и торжественное благословляющее желание Спасителя нашего было желание и благословение мира. Приходит ли Он к ученикам Своим, когда уже «дана Ему всякая власть на небеси и на земли» (Матф. XXVIII, 18), и когда они могли ожидать от Него дара, достойнаго сея власти? – Он приносит им мир. «Прииде Иисус, и ста посреде, и глагола им: мир вам» (Иоан. XX, 19). Отходит ли Он в путь креста, когда смущенное сердце другов Его требовало сильнейшаго врачевства, действительнейшаго утешения? – Он оставляет им врачевство и утешение мира: «мир оставляю вам, мир Мой даю вам» (Иоан. XIV, 27). Хощет ли Он послать Апостолов для благовествования о Нем всему миру, и дать им довольное для сего пути напутствие? – Он усугубляет им благословение мира. «Рече им Иисус паки: мир вам, якоже посла Мя отец, и Аз посылаю вы» (Иоан. XX, 21). Завещавает ли, как должны они вступать во грады и веси, совершая посольство, на них возложенное? – Он и им повелевает приносить с собою мир. «В оньже Аще колиждо град или весь внидете: входяще в дом, целуйте его, глаголюще: мир дому сему» (Матф. 10:11–12). После сего примера и повеления Христианин не будет в недоумении, правильно ли, паче прочих благ, приветствуют его миром. Если же кто еще не уразумел, для чего так нужно «помышление мира, которое помышляет на него» (Иер. XXIX, 11) Дух Христов, тому не нужно далеко идти на поле брани, или в осажденный город, или на позорище

124

распрей, чтобы уразуметь сие. Человек! самое близкое к тебе и самое опасное для тебя поле брани есть собственная твоя жизнь и деятельность в мире, если на сем поле не приобретена еще тобою "победа побеждающая мир, вера" (1Иоан. V, 4); сердце твое подобно граду, осажденному отвне и таящему крамолу внутри, если «мир Божий еще не водворился в оном» (Кол. III, 15); в помышлениях твоих непрестанно возобновляется позорище распрей, если еще «не низложено в тебе оружиями, сильными Богом, всякое возношение взимающееся на разум Божий, и не пленен разум твой в послушание Христово» (2Кор. X, 4–5). Если тебе неизвестна сия брань, то, конечно, ты никогда не пробуждался от дремоты чувственной жизни к бодрствованию высшей жизни человеческой, никогда и главы не возносил из плена и рабства духовнаго. Кто более или менее усиливался возникнуть из сего рабства в свободу чад Божиих, тот, без сомнения, испытал и уразумел, как зло мира нападает на нас с оружием скорбей и страданий, дабы низложить нас унынием и отчаянием; как блага мира окружают нас, дабы взять в плен коварством похоти; как неудержанныя желания плоти простираются, повидимому, дабы покорить нам весь мир, но в самом деле покоряют нас всему, к чему они прилепляются; как плоть сражается с духом и сама с собою, страсти востают большею частию против разсудка и не редко одна против другой; как под ногами того, кто более старается примечать и обходить преткновения, более открывается соблазнов, так что весь подвиг естественной добродетели состоит почти только в дознании превозмогающаго порока, подобно как весь подвиг естественной мудрости – в дознании превозмогающаго неведения. Если при помощи разума и добрых страстей мы являемся иногда победителями на поле внешней деятельности: сие не приобретает еще нам истиннаго мира; позорище брани только переносится далее во внутренняго человека, и подвиг становится тем труднее, чем сокровеннее здесь враждебныя силы и оружия. Иногда, например, нам кажется, что мы победили корыстолюбие или сластолюбие, совершив подвиг благотворения или воздержания; но, в то же самое время, входя в глубину сердца, усматриваем, что мы там побеждены тщеславием или гордостию; и там, где думали стоять под защитою совести, сверх опасения, уязвляемся ея палящими стрелами. Восходя в область ума, обретаем новую брань помыслов, оправдывающих наши действия, и паки осуждающих, побуждающих к подвигам, и паки воспящающих, то сомнениями, то страхом, то разсеянием, воспаряющих к небесам, и низвергающихся во прах, светоносных и омрачающих, чистых и оскверняющих. Внимательные узнают здесь ту брань, о которой говорит один из опытных подвижников, «яко несть наша брань противу крови и плоти, но против начальств и властей и миродержителей тьмы века сего, духов злобы поднебесных» (Еф. VI, 12). Сею-то бранию утомленный, вопиет Давид: «несть мира в костех моих!» (Пс.37:4) Отчего нет мира у того, который победил всех врагов народа Божия и создал «град мира», Иерусалим? – «Несть мира, – говорить он, – от лица грех моих» (Псал. XXXVII, 4). Кто из нас дерзнет похвалиться, что в нем нет греха? Посему кто не должен признаться и в том, что в нас нет собственнаго внутренняго мира, ни мира с Богом, ни мира с самими собою? «Ты, Господи Боже наш, мир даждь нам» (Иса. XXVI, 12)! Бог – Отец наш, и готов дать нам вожделенный мир, братия Христиане! Для сего Сам Он нарекся «Богом мира» (1Сол. 5:23); для сего даровал нам Единороднаго Сына Своего Иисуса Христа, Который «есть мир наш» (Еф. II, 14); для сего послал в силе Духа Своего «благовествующих мир» (Рим. X, 15), от которых, по непрерывному преданию священнаго рукоположения, и в нас недостойных «положено слово примирения» (2Кор. V, 19). Но что говорит «Мир наш» благовестникам мира, которых Он послал во всякий «град и дом», – ко всякой Церкви и ко всякой душе? – «Аще убо будет дом достоин, приидет мир ваш нань; Аще ли же не будет достоин, мир ваш к вам возвратится» (Матф. X, 13). Таким образом сколь ни готов для нас мир от Бога: нам приносят его тщетно, если мы недостойны принять его. Что же может соделать нас достойными принять мир, нам подаваемый? Между человеками приобретается мир или самою бранию, или правдою, или по милости: – бранию, когда победитель предписывает мир побежденному; – правдою, когда ищущий мира или удостоверяет в справедливости своей, или сделанную несправедливость заглаждает удовлетворением; – по милости, когда тот, кто не имеет ни силы, чтобы завоевать мир, ни правды, чтобы заслужить оный, предается великодушию оскорбленнаго враждою и непритворною покорностию собственною, или притом и споручением вернаго и могущественнаго посредника, приобретает милость мира. Но «мир Божий», кто может, или восхитить силою от Всесильнаго, или правдою заслужить от Того, «пред Которым не оправдится всяк живый» (Псал. CXLII, 2)? Кто хотя однажды побежден грехом, тот уже "раб греха" (Иоан. VIII, 34) и «виновен противу всего закона Божия» (Иак. II, 10), требующаго всецелой святости и «совершенства по образу Отца небеснаго» (Матф. V, 48); и потому он не имеет уже ни силы, ни правды; он не может сам собою изгнать воцарившагося в нем зла, и, если делает какое, несовершенное, добро, оно всегда относится к обязанности настоящей и потому никогда не составит удовлетворения правосудию Божию за зло, прежде соделанное. Итак единая для нас надежда мира с Богом есть милость Бога мира, по которой Он не только не хощет мстить нам за греховную против Него вражду, но и хощет нас освободить от порабощающих нас сею враждою, врагов Его и наших; не только не взыскует от нас невозможнаго с нашей стороны удовлетворения Его правосудию, но и приемлет на Себя удовлетворить оному за нас ходатайством и крестным подвигом Единороднаго Сына Своего; признает нас достойными наслаждаться «миром Его, превосходящим всяк ум» (Филип. IV, 7), как скоро мы признаем собственное недостоинство и утверждаем надежду нашу в Его милосердии. «Благодать Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа» есть единственный для нас источник истиннаго и совершеннаго духовнаго мира. С нашей стороны вера, молитва и смирение открывают в нас ток горнему источнику благодати, и тогда Господь «уклоняет на нас аки реку мира» (Иса. LXVI, 12), которая потопляет в нас все враждебное и все существо наше орошает, прохлаждает, оживляет, исполняет плодами жизни, «возвеселяет» чистыми духовными «устремлениями, освящает в нас селение Вышняго» (Псал. XLV, 5), и, как проистекла из вечной жизни Божией, так и «течет в нас в жизнь вечную» (Иоан. IV, 14). О мир, вожделенный паче всего! О благодать, вожделенная прежде всего! – ибо мир есть единосущное чадо благодати. Будучи призван принести ныне Господу начаток общения с сею Церковию, по воле Его, молю всех, Богоугодно стоящих теперь в сем общении, соединить взаимно все сердца в крепком желании «благодати и мира от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа». Единодушная молитва сопастырей и всех верных да привлечет свыше благодать и мир новому пастырю, дабы он с силою и действием мог возвещать пастве благодать и мир. «Благодать Господа нашего Иисуса Христа со духом вашим, братие» (Гал. VI, 18); «и мир Божий, превосходяй всяк ум, да соблюдет сердца ваша и разумения ваша о Христе Иисусе» (Фил. IV, 7). «Сам Господь мира да даст вам мир всегда во всяком образе» (2Сол. 3:16), как во внутреннем, так, по действию внутренняго, и во внешнем. Мир пасущим стадо Божие, – в христианском послушании пасомых; мир пасомым, – в отеческом и братском попечении пасущих. Мир начальствующим, – в верности подчиненных; мир подчиненным, – в мудрости и кротости начальствующих. Мир судящим, – в непритворной искренности судимых; мир судимым, – в прозорливости и безпристрастии судящих. Мир продающим и купующим, – во взаимном отвращении от лукавства и обмана. Мир делающим и трудящимся, – в благословенном успехе полезнаго делания и в обильном плоде труда праведнаго.

Мир всем!

Аминь.

15. Слово в день торжественнаго венчания и священнаго помазания на царство Благочестивейшаго Государя Императора Александра Павловича

(Говорено в Московском Успенском соборе сентября 15 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1821

Не прикасайтеся помазанным Моим. Псал. 104:15. Среди торжества о Помазаннике Божием, при воспоминании помазания Его, ко времени слово о помазанных Божиих. И какое слово! Пророк, между «судьбами Божиими по всей земли», отличая особенную судьбу помазанных, не довольствуется собственным указанием на то очевидное действие сея судьбы, что Бог «не оставил человека обидети их» (Псал. 104:14); Он отверзает небо и дает услышать оттоле творческое слово, созидающее их безопасность: «не прикасайтеся помазанным Моим». Под именем «помазанных» в сем изречении первоначально разумеются некоторые начальники избраннаго Богом племени. Но Поелику тоже имя помазанных тем же Словом Божиим усвоено предержащим властям, от Бога поставленным, то мы не погрешим теперь, если, возведя ум свой на небо, представим себе, что Царь царей и Господь господей, с высочайшаго Престола Своего, указует на всех помазанных от Него властителей, и заповедует всем подвластным: «не прикасайтеся помазанным Моим!» Не удивительно, что громовым гласом нужно было возвещать сию заповедь народам языческим, глухим для кроткаго слова Божия. Кто бы подумал, что для Христианских народов нужно будет вновь написать ее кровию христианских народов? Но она написана кровию и огнем на жесткой скрижали Европы; и в просвещенном веке есть мудрецы, которые доныне еще не умеют прочитать сих грозных и вместе спасительных письмен! Благочестивые Россияне! кто, как вы ныне, «творит молитвы, моления, прошения, благодарения... за Помазаннаго Царя и за всех, иже во власти суть» (1Тим. 2:1–2): тот, если делает сие искренно и усердно, являет делом, что на сердце его написан закон благоговения и любви к помазанным Божиим. Посему можно быть уверену, что здесь нет никого, для кого бы нужно было заповедь о неприкосновенности помазанных Божиих проповедывать, как новую заповедь. Но как во время заразы желающие предохранить себя умножают очистительный огнь и курение, так во времена, когда зараженный дух века распространяет мнения тлетворныя, не безполезно и нам размышлением воздувать хранящуюся у нас искру истины, дабы чистыми и неповрежденными сохранить чувствования сердечныя. Если бы Слово Божие не провозглашало неприкосновенности помазанных Божиих: тем не менее надлежало бы обществу человеческому законом постановить и освятить неприкосновенность власти государственной. Правительство, не огражденное свято почитаемою от всего народа неприкосновенностию, не может действовать ни всею полнотою силы, ни всею свободою ревности, потребной для устроения и охранения общественнаго блага и безопасности. Как может оно развить всю свою силу в самом благодетельном ея направлении, когда его сила непрестанно находится в ненадежной борьбе с другими силами, пресекающими ея действие в столь многоразличных направлениях, сколько есть мнений, предубеждений и страстей, более или менее господствующих в обществе? Как может оно предаться всей своей ревности, когда оно по необходимости должно делить свое внимание между попечением о благосостоянии общества, и между заботою о собственной своей безопасности? Но если так не твердо Правительство, не твердо также и Государство. Такое Государство подобно городу, построенному на огнедышущей горе: что значат его твердыни, когда под ними кроется сила, которая может каждую минуту все превратить в развалины? Подвластные, которые не признают священной неприкосновенности владычествующих, надеждою своеволия побуждаются домогаться своеволия; власть, которая не уверена в своей неприкосновенности, заботою о своей безопасности побуждается домогаться преобладания: в таком положении Государство колеблется между крайностями своеволия и преобладания, между ужасами безначалия и угнетения, и не может утвердить в себе послушной свободы, которая есть средоточие и душа жизни общественной. Но не простираясь далее в сих гражданских соображениях, обратим внимание к Слову Божию, которому внимать мы призваны, и которое немногими чертами или звуками открывает великий свет. «Не прикасайтеся помазанным Моим». Краткая заповедь, но премудро соединяющая в себе с требованием повиновения глубокое изъяснение сего требования и убеждение к послушанию! «Не прикасайтеся» властям предержащим, глаголет Вседержитель, ибо оне суть «Мои»; не прикасайтеся, ибо оне суть «помазанныя» от Меня. Итак, одно из глубоких оснований неприкосновенности предержащих властей есть то, что оне суть Божии. «Несть бо власть, – как говорит Апостол, – аще не от Бога: сущия же власти от Бога учинены суть» (Рим. XIII, 1). При сей мысли, опять удивляюсь и сетую, воспоминая, как некоторые, вопреки столь ясному учению первых, истинных, Богодухновенных учителей Христианских, что «власть от Бога», среди христианства вздумали учить, что власть от народа. Спросил бы я сих людей, которые сами себя провозглашали мудрецами за то, что по обдуманному плану были совершенными невеждами в Христианстве, и учили сему невежеству других; – спросил бы я их: где же видели вы народ, который бы сперва не имел над собою власти и потом сотворил ее для себя? В каких местах? В какия времена? Не думаю, чтобы вы решились указать на скопища беглецов или разбойников, как на первоначальный и совершеннейший образец общества человеческаго. Можете ли вы хотя в другом роде вещей показать нам образ того, как, по вашему понятию, происходит власть в обществе? Если, например, уподобим общество зданию, а власть сравним с основанием, которым все поддерживается, или со сводом, который все покрывает: здание ли полагает свои основания, или возносит над собою свод? Не художник ли устрояет все сие? Или, если представим себе общество в виде членовнаго тела; и власть, как орудие управления и охранения, как возбудительную силу общественной жизни и деятельности, назовем главою или сердцем: глава и сердце рукам ли и ногам обязаны своим происхождением и достоинством? Не основательнее ли признать общее и высшее начало образования для всего состава членов? – Но поспешим опять, по совету Апостола, уклониться «от прекословий лжеименнаго разума» (1Тим. VI, 20) «и внимать учению» (1Тим. IV, 16). Изыскателю безпристрастному не трудно уразуметь, каким образом власть, по учению Христианскому, происходит от Бога. Откуда сие множество людей, соединенных языком и обычаями, которое называют «народом»? Очевидно, что сие множество «народилось» от некоего меньшаго племени, а сие произошло от семейства. Итак в семействе, собственно так называемом, лежат семена всего, что потом раскрылось и возрасло в великом семействе, которое называют государством. Следственно там должно искать начатков и перваго образа власти и подчинения, видимых ныне в обществе. Отец, который естественно имеет власть дать жизнь сыну и образовать его способности, есть первый властитель; сын, который ни способностей своих образовать, ни самой жизни сохранить не может без повиновения родителям и воспитателям, есть природно подвластный. Но как власть отца не сотворена самим отцем и не дарована ему сыном, а произошла вместе с человеком от Того, Кто сотворил человека: то и открывается, что глубочайший источник и высочайшее начало первой, а следственно и всякой последующей между человеками власти есть в Боге. "Из Него", во-первых, как изъясняется Апостол, «всяко отечество на небесех и на земли именуется» (Еф. 3:15); потом, когда сыны сынов разраждаются в народ, и из семейства возрастает Государство, необъятное для естественной власти отеческой, Бог дает сей власти новый искусственный образ и новое имя, и таким образом Его премудростию «царие царствуют» (Прит. VIII, 15); и далее, сколько бы ни продолжались народы, как бы ни изменялись Государства, всегда посредством вседействующаго Промысла «владеет Вышний царством человеческим» (Дан. IV, 22). Поелику во времена неведения, как человеки забыли Творца своего, так и общества человеческия не познавали верховнаго своего Владыки: то Бог, вместе с другими тайнами Своими, и тайну происхождения предержащих властей, даже чувственным образом представил пред очи мира в избранном для сего народе Еврейском. В Аврааме чудесно вновь сотворил Он качество отца и постепенно произвел от него племя, народ и царство; Сам руководствовал Патриархов сего племени; Сам воздвигал вождей и судей сему народу; Сам «царствовал» (1Цар. VIII, 7) над сим царством; Сам воцарил над ним царей и долго являл над ними чудесныя знамения Своей верховной власти. Если таким образом всякая предержащая власть открыто, или сокровенно, исходит от Бога, и Ему принадлежит: то как дерзнуть прикасаться к ней? Если мы требуем, чтобы наше произведение неприкосновенно было для других, и наша собственность ненарушима: кто может ненаказанно нарушить устроение и собственность Вседержителя? Другое священное основание неприкосновенности предержащих властей есть то, что они суть «помазанные» от Бога. Имя «помазанных» Слово Божие нередко дает Царям по отношению к Священному и торжественному помазанию, которое они приемлют, по Божественному установлению, при вступлении на Царство. Как бы мы ни разсуждали о сем действии, значит ли оно посвящение помазуемаго Богу, или его освящение от Бога, созерцаем ли мы в сем действии таинство, приносящее помазуемому Божественный Дух и силу духовную, или только видим действие торжественное, пред очами народа полагающее на Царя несокрушимую печать Вышняго избрания, – если только имя помазанника Божия не есть слово без значения, то оно представляет лице, запечатленное Богом, священное, превознесенное, достойное благоговения, и потому неприкосновенное. Но достойно особаго примечания, что Слово Божие именует помазанными и таких земных владык, которые никогда не были освящены видимым помазанием. Так Исаия, возвещая волю Божию о царе Персидском, говорит: «сице глаголет Господь помазанному Своему Киру" (Ис. XLV, I); тогда как сей царь языческий еще и не родился, и родясь, не познает Бога Израилева, в чем и обличается от Него предварительно: «укрепих тя, и не познал еси Мене» (Ис. 45:4). Каким же образом сей самый Кир, в то же время, наречен помазанным Божиим? Сам Бог изъясняет сие, когда предрекает о нем чрез того же Пророка: «Аз возставих его.., сей созиждет град Мой, и пленение людей Моих возвратит» (Ис. 45:13). Приникни здесь, Христианин, в глубокую тайну предержащей власти! Кир есть царь языческий; Кир не знает истиннаго Бога: однако Кир есть помазанник истиннаго Бога. Почему? Потому что Бог, «сотворивый грядущая» (Ис. 45:11), назначил его для исполнения судьбы Своей о возстановлении избраннаго народа Израильскаго; сею Божественною мыслию, так сказать, помазал Дух его еще прежде, нежели произвел его на свет: и Кир, хотя не знает, кем, и для чего помазан, движимый сокровенным помазанием, в царстве языческом совершает дело Царствия Божия. Как могущественно помазание Божие! Как величествен помазанник Божий! Если только не изглаждает он в себе помазания Божия упорным противлением помазавшему его Богу: то он есть живое орудие Божие; сила Божия исходит чрез него во вселенную, и движет большую или меньшую часть рода человеческаго, к великой цели всеобщаго совершения. Если таков может быть даже неведущий Бога: не много ли паче священно величие тех помазанников, которые познали Помазавшаго их, и дар помазания не только прияли для других, но и для себя объяли верою и благочестием, как Давид, Иосия, Константин Великий, помазанные для того, чтобы с собою воцарять благочестие, и – не усумнимся присовокупить – как Александр Благословенный, помазанный разрушить мятежное могущество нечестия в сии последния времена? О таковых сугубо священных помазанниках, если бы грозная заповедь не возвещала, благоговейная любовь сама собою чувствует, что «касаяйся их, яко касаяйся в зеницу ока Господня» (Зах. II, 8). Храните же внимательно зеницу ока Господня, «не прикасайтеся Помазанным Его». Заповедь Господня не говорит: не возставайте противу предержащих властей. Ибо подвластные и сами могут понимать, что, разрушая власть, разрушают весь состав общества, и следственно разрушают сами себя. Заповедь говорит: «не прикасайтеся» даже так, как прикасаются к чему либо без усилия, без намерения, по легкомыслию, по неосторожности; ибо случается нередко, что в сем неприметно погрешают. Когда власть налагает на подвластных некое бремя, хотя и легкое и необходимое: как легко возбуждается ропот! Когда подвластные видят дело власти, несогласное с их образом понятия: как стремительно исторгаются из уст их слова осуждения! Как часто необученная послушанию мысль подчиненнаго, нечистым прикосновением, касается самых намерений власти, и полагает на них собственную свою нечистоту! Клеврет мой! кто дал тебе власть над твоими владыками? Кто поставил тебя судиею твоих судей? Христианская душа! ты призвана «повиноватися за совесть» (Рим. XIII, 5): елико можно, не прикасайся власти, ниже словом ропота, ниже мыслию осуждения; и веруй, что «якоже возвеличися душа Помазанных во очию твоею, тако возвеличишься ты пред Господем, и покрыет тя, и измет тя от всякия печали» (1Цар. XXVI, 24). Аминь.

16. Слово о нетлении святых мощей, на память Преподобнаго Сергия

(Говорено в Троицкой Сергиевой лавре сентября 25 дня; напечатано в собраниях 1821, 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1821

И кости твоя утучнеют, и будут, яко вертоград напоенный, и яко источник, емуже не оскуде вода». Ис. 58:11. Во дни Пророка Исаии были люди, – какие, вероятно, есть и ныне, – которые жаловались на Бога, для чего не награждает Он их благочестия. «Что яко постихомся, и не увидел еси?» (Ис. 58:3) Пророк ответствует на сие, что и «пост и суббота», и благочестивый подвиг, и духовное празднование, приятны Богу, если люди во «дни пощений своих не обретают волей своих, если не творят хотений своих в день святый» (Ис. 58:3); и, в награду за сие непритворное благочестие, обещает между прочим, что "и кости" таковых людей «утучнеют, яко вертоград напоенный, и яко источник, емуже не оскуде вода». – Неожиданное обещание! Кости сего тленнаго тела, кажется, не тучнеют от подвигов поста, ниже от субботствования духовнаго. – Подобно сему, другой Богопросвещенный муж, «восхваляя мужей славных», между прочим говорит: «и обоюнадесяте Пророков да процветут кости от мест своих» (Сир. XLIX, 12). Но кости сих Пророков давно уже почивали во гробах, когда сие написал о них сын Сирахов. Итак неужели кости угодивших Богу и в умерщвлении плоти «тучнеют», и во гробах «процветают?» Воистинну «тучнеют и процветают»! Тучнеют и процветают кости благочестивых во время жития их, духовно, когда, «яко от тука и масти», исполняется душа их радостию (Псал. LXII, 6) о Боге; когда «праведник, яко финикс, процветает» (Псал. XCI, 13) благими делами, приносящими плод во святыню; – тучнеют и процветают, несмотря на то, что плоть их увядает и изсыхает от подвигов воздержания; ибо, «аще и внешний их человек тлеет, обаче внутренний обновляется по вся дни» (2Кор. IV, 16). По смерти же тучнеют и процветают кости благочестивых славою их добродетелей, так что они, быв нередко умалены и забвенны в жизни, являются великими и знаменитыми по смерти, так что гробы их бывают великолепнее жилищ, в которых они обитали. Но кроме сего, в предлежащих нам священных останках Праведника мы усматриваем собственными очами еще образ, как и во гробах «тучнеют и процветают» кости праведных. И все тела человеков, по смерти их, подобно семенам, погребенным в земле, и растениям во время зимы, медленным, неприметным для нас прозябением, среди самаго истления, постепенно прозябают и приготовляются к животворной весне общаго воскресения. Но некоторыя телеса праведников подобятся лавровым и некоторым другим древам, во время самой зимы очевидно растущим и зеленеющим; «хранимыя Господом кости их» (Псал. XXXIII, 21), и после смерти, являют в себе, «яко тук и масть», духовную силу жизни, чудесно изливающуюся и на то, что их окружает; их телеса прежде общаго воскресения «процветают» начатками нетления. От чего сие и для чего? От чего нетленны телеса праведников? Для чего Бог дарует им сие нетление? Разсуждение о сих вопросах может объяснить одну из наград благочестия, и одно из побуждений к благочестию. "Бог", как говорит Премудрый, «созда человека в неистление» (Прем. II, 23). Дух его жил Словом Божиим, и потому наслаждался блаженным безсмертием; тело его питалось от древа жизни, и таким образом должно было сохраняться в безболезненном нетлении. «Единем человеком», – так изъясняет Апостол печальную перемену сего состояния, – «единем человеком грех в мир вниде, и грехом смерть, и тако смерть во вся человеки вниде, в немже вси согрешиша» (Рим. V, 12). Итак причина, по которой человек смертен, и тело его тленно, есть грех, – яд, который принял человек первоначально душею, но который, в дальнейшем действии своем, отравил и тело

125

, медленною отчасти, но вообще смертоносною отравою. Из сего не трудно усмотреть, что возвращение человека «в неистление» возможно только тогда, когда он перестанет отравлять себя грехом. Но возможно ли сие после того, когда «грех во» весь «мир вниде», когда мы, «в беззакониях зачинаемся, раждаемся во грехах» (Псал. L, 7) и, как бы по естественной необходимости, «пием неправды, якоже питие» (Иов. XV, 16)? Притом для исцеления зараженнаго ядом потребно нечто более, нежели только прекратить употребление яда. Никто не может быть творцем самого себя: смертно болящий или умерший не может даровать себе здравия или жизни, которых источник в нем затворился. Если и в неповрежденном состоянии своем человек жил, как мы сказали, словом Божиим: кольми паче смертнаго возставить в безсмертие, и растленнаго в нетление, не может ничто, кроме Творческаго слова Божия. Слово Творческое вновь изречено в поврежденное грехом творение Божие, для его возстановления, и низведено в нем до такой глубины, до какой грехом низпали человеки. «Слово плоть бысть» (Иоан. I, 14). Теперь все падшее и отчужденное от жизни Божией получает новый, возвратный ход. Источник Божественный вновь открывается во глубине человеческой природы и внутренно изливает в нее благодатный свет и силу. Здесь обретает душа человеческая врачевство, очищающее и исцеляющее, которое истребляет в ней смертоносный яд греха, и вместе врачевство укрепляющее и предохраняющее, которое не допускает сей заразе возобновляться и усиливаться новыми грехопадениями. Животворное действие благодати, так же как некогда смертоносное действие греха, простирается по всему существу человеческому от духа до тела; и Поелику сила Божия конечно могущественнее, нежели сила греха, которая собственно есть немощь, то не удивительно, что благодать, по выражению Апостола (Рим. V, 20), «преизбыточествует», паче «умножившагося греха», что она действительнее исцеляет и возстановляет, нежели грех заражает и разрушает. «Аще прегрешением единаго», разсуждает Апостол, «мнози умроша, множае паче благодать Божия и дар благодатию единаго человека Иисуса Христа во многих преизлишествова» (Рим. V, 15): «Да якоже царствова грех во смерть, такожде и благодать воцарится правдою в жизнь вечную, Иисусом Христом Господем нашим» (Рим. V, 21). Таким образом Слово Божие, нисходя до воплощения, самой плоти открывает путь восходить до нетления и прославления; Иисус Христос становится «воскрешением» нашим (Иоан. XI, 25), и когда вселяется верою в сердца наши, тогда и в самых телесах, верою очищенных и освященных, скорее или медленнее просиявает сила Его воскресения. Примечайте в целом бытии рода человеческаго, как явление сея силы воскресения всегда соразмерно было с постепенным откровением воплощеннаго Слова Божия. В первые веки, когда всю тайну Христову находим заключенною в одном слове «о семени жены, сокрушающем главу змия», и силу воскресения усматриваем во одном Энохе, который, как уединенный орел в обновленной юности, воспаряет в нетлении над целым миром, чрез господствующее растление нравственное приближающимся ко всеобщему истлению естественному. Во времена Пророков, когда обетование о Христе, как «о семени, в котором благословятся все народы», многократно повторенное, и более объясненное, ощутительнее возбуждало веру, и потому обильнее вселяло в сердца, хотя и глубоко еще сокровенную силу Христову, и сила воскресения не только, по подобию Эноха, явилась в Илии, при взятии его на небо, но кроме того еще в продолжение земной жизни открывалась в Илии же и Елисее, воскрешением умерших; и даже, – что составляет единственный в священных сказаниях пример прежде пришествия Христова, но согласный со многочисленными сего рода явлениями по пришествии Христовом, – сила воскресения сверх чаяния воздействовала некогда чрез кости умершаго уже пророка Елисея. "Бысть", повествует книга Царств (4Цар. XIII, 21), «бысть погребающим мужа, и се видеша воинов, и» – от страха – «повергоша мужа в гробе Елисеове: и впаде тело человека мертва, и прикоснуся костем Елисеовым, и оживе, и воста на ноги своя». Когда же, столь давно предреченное, и постепенно предуготовленное, воплощение Слова Божия наконец совершилось; тогда, кто не знает, какими быстрыми потоками сила воскресения потекла по сей, еще и не обновленной, земле? Сообразно с целию настоящаго разсуждения, особенно должно указать здесь один случай. Когда Иисус Христос вольным страданием нашего ради спасения допустил низвести Себя в область смерти для того, чтобы ввести туда собственную силу жизни, и таким образом разрушить царство смерти в самых основаниях его: тогда сила Его немедленно проникла все, и в том, что способно было принять ее, тотчас ознаменовала себя животворным действием. Вот изъяснение того, что в то время «и гроби отверзошася, и многа телеса усопших святых восташа» (Матф. XXVII, 52). «Иисус Христос вчера и Днесь, Той же и во веки» (Евр. XIII, 8). Он яко Бог «действует вся во всех» (I Кор. XII, 6), действует и ныне, подобно как действовал от начала, и действовать будет до конца; действует в малом, равно как в великом, действует как во всей Церкви, которая есть тело Его, так и во всех верующих, которые суть члены Его. Он «воображается в них» (Гал. IV, 19), «живет в них» (Гал. II, 20), и как в Нем Самом «живет всяко исполнение Божества телесне» (Кол. II, 9), так, по некоему образу сего Божественнаго таинства, и Он благоволит жить в избранных Своих даже телесне, поколику обретает их способными ко внутреннему с Ним общению. Обретает ли Он ум, постоянно к Нему обращаемый благоговением и молитвою? Он «воображается» в уме, и исполняет его светом Своим, истиною Своею, «безвестная и тайная премудрости Своея» являет ему (Псал. L, 8). Обретает ли сердце, отверстое пред Ним покаянием, верою и любовию к Нему? Он «вселяется в сердце» (Еф. III, 17), и с Собою вносит в него новую жизнь, вместо плотской духовную

126

, вместо земной небесную, преображает любовь человеческую в Божественную, и свойства человеческия в Ангельския. Обретает ли наконец и тело, в сообразность с душею, непрестанно очищаемое воздержанием и подвигами, и потому способное принимать и сохранять в себе как-бы некие отпечатки и следы внутренних движений благодатных? И оно, некоторым образом, и даже в земной еще жизни, начинает быть Богоносным. Сколь бы ни странною казалась для некоторых мысль о Богоносном теле земнаго человека: я не раскаяваюсь, что произнес ее; ибо не догадкою и соображением

127

составляю сей образ, но обретаю его на самом опыте, который представили еще Апостольския времена, и о котором предание времена Святых благоговейно сохранили. Святый Игнатий Богоносец так приобык питать сердце свое любительным воспоминанием сладкаго имени Иисуса Христа, что сие глубокое душевное впечатление чувственным образом отпечатлелось в телесном органе, и когда, после мученической кончины его, разсечено было его сердце, в нем усмотрели буквенно изображенное имя Иисуса Христа (Чет. Мин. Дек. 20). Как сосуд, в котором долго хранится благовонная масть, заимствует от нея силу благоухания: так самое тело Христианина, в котором постоянно обитает благодатная сила Христова, проницается ею во всем составе своем, и даже благоухает ею для других. И Поелику «сила Христова» нетленна, то естественно, что она, «вселяясь» (2Кор. XII, 9) в человеков, «иже Христовы суть» (Гал. V, 24), и телесам их сообщает нетление; Поелику сила Христова

128

всемогуща, то с естеством ея согласно и то, что она чрез них чудодействует, когда то благоугодно Господу

129

, подобно как некогда чудодействовала, чрез «главотяжи и убрусцы», которые были на «теле» святаго Апостола Павла, и приняли в себя «пот» его (Деян. XIX, 12), и чрез одно «осенение тению» святаго Апостола Петра (Деян. V, 15). Какое, братия, дивное воздаяние за благочестие, что им не только дух человеческий возводится к благодатному общению со Христом, но и самое тело, которым совершаем сии малые подвиги пощения, молитвеннаго коленопреклонения, братолюбнаго служения, соделывается чрез то причастным благодатной силы Христовой, животворящей и чудодейственной! И если сие на земли еще, то на небеси какая жизнь, какое могущество, какая слава ожидает благочестивых! Между тем примечать можем, что не все благочестивые, и даже не все Святые участвуют в сем "первом", так сказать, «воскресении» (Апок. XX, 6), которое состоит в чудесном

130

на земли нетлении освященных телес их; подобно как и в первоначальном явлении сего перваго воскресения, «многа телеса усопших святых восташа» (Мф.27:52), но не все телеса святых усопших. Что значит сие? Неужели не правосуден Бог ко Святым Своим, одним увеличивая меру благодати, а другим уменьшая, одним безсмертие приближая, а других отдаляя, одних прославляя, а других сокрывая? Без сомнения, никто, знающий Бога, не может сего помыслить. Итак, что значит видимое неравенство видимой награды, даруемой Святым? Может-быть, оно некоторым образом соответствует степеням внутренняго их освящения, по которому, – скажем словами Апостола, – как «звезда от звезды разнствует во славе, такожде и воскресение мертвых» (1Кор. XV, 41–42), и последнее, совершительное, и первое, начинательное: но с большею основательностию из неравенства сей предварительной награды Святым заключить можем, что сия награда им даруется не столько в воздаяние собственно им, сколько для другой, с премудростию и благостию Божиею сообразной, цели. В самом деле, для тех, которые не ищут славы человеческой, и которые уверены, что вечно будут царствовать во славе Божией со Христом, велико ли то, чтобы иметь или не иметь временных начатков сея славы на земли? – Но как с воскресением Христовым «многа телеса усопших святых восташа» для того, чтобы, «по воскресении Его, внити во святый град, и явитися мнозем» живущим, для удостоверения их об открывшейся силе воскресения: так и до ныне телеса усопших Святых являются в нетлении, с силою чудодейственною и живоносною, для нас живущих, для удостоверения, – если к стыду времени есть и такие между нами неверующие, – для удостоверения в воскресении Христовом и в нашем будущем воскресении, для укрепления немощных в подвигах противу греха и смерти, для возбуждения невнимательных и нерадивых к подвигам благочестия. «Поминайте наставники ваша», учит Апостол Христиан своего времени, поминайте наставники ваша, «иже глаголаша вам слово Божие, ихже взирающе на скончание жительства, подражайте вере их» (Евр. XIII, 7). Как бы так разсуждал он: «мы не довольствуемся поучать вас нашим словом; не все души довольно отверсты для него, и не все сохраняют его, когда приемлют. Для сего указуем вам еще на пример «наставников ваших», и в сем примере на то, что сильнее поражает чувства, и тем глубже проникает в душу, – на «скончание жительства» их, запечатленное ясными знамениями веры». Зрелище подлинно назидательное, и в молчании более обильнаго слова говорящее духу! Но как слово наконец умолкает; так и пример наконец скрывается: и память скончавшихся наставников может угаснуть. Что же творит Бог, «хотящий всем человеком спастися и в разум истины приити» (1Тим. II, 4)? Он, так сказать, увековечивает назидательную кончину совершившихся во благочестии наставников. Проходит несколько веков, и мы все еще видим ее собственными очами, взирая на нетленные останки их. Сие нетление, сия целебная и живоносная сила, от них исходящая, внятнее и убедительнее слова поучают нас благочестию, и побуждают «подражать вере их». На что более мое скудное слово? – Довольно и для нас, братия, того неумолкающаго поучения, которое приносит сей безмолвный гроб. Можно ли не слышать сего поучения? Можно ли, слыша, не разуметь его? «Взирайте», глаголет сам скончавшийся Наставник наш, «взирайте на скончание моего жительства», которое я столько веков представляю пред очи моих учеников, и всех требующих наставления. Вы все признаете, что скончание жительства моего благословенно и блаженно; я слышу, в Боге моем, как вы оное ублажаете; вижу, как стекаетесь торжествовать оное. Для меня ли ублажаете вы кончину мою? Ваши ублажения не умножат моего блаженства в Боге моем. Но если вы ублажаете кончину мою: то ублажите и житие, которое привело меня к сей кончине, и ублажите оное для вашего собственнаго блаженства. Сугубо неизвинителен тот, кто, видя путь, уклоняется в заблуждение; видя благий пример, во зле закосневает. Сугубо бедственно, близ пристанища претерпеть кораблекрушение и потопление, при виде награды заслужить наказание, при виде блаженства погибнуть. Единственное приращение, какое вы можете доставить моему блаженству, есть то, чтобы доставить моей к вам любви радость вашего спасения. Ублажите самих себя

131

, подражанием вере моей со всеми плодами, которые произвела от нея благодать Христа моего и вашего». Что речем на сие, братия? – Ей, Богоносный Отче наш и Наставниче! «Буди нам по глаголу твоему». Аминь.

17. Слово в день собора святаго архистратига Михаила

(Говорено в Архангельском кафедральном соборе; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1821

Не вси ли суть служебнии дуси, в служение посылаеми за хотящих наследовати спасение? Евр. I, 14. Торжественно собрался ныне собор земный, воздать честь Собору небесному; собрался собор человеков, воспеть хвалы Собору Ангелов. Для чего? «Не все ли они», говорит Апостол, изъясняя высокое превосходство Сына Божия пред Ангелами, не все ли они «суть служебные духи»? Для чего же Церковь, которая часто изъявляет желание вместе с Ангелами служить Богу, и славословить Его благость, теперь, так сказать, остается позади их, и совершает род служения в честь их самих? Сие тем более требует изследования, что и древний закон, «вчиненный Ангелами» (Гал. III, 19), не представляет никакого торжественнаго установления в честь Ангелов. Самое обыкновенное основание священных установлений, – говоря сие, мы не колеблем других оснований, глубоких и таинственных, – самое, говорю, обыкновенное основание церковных установлений есть благочестивое напоминание. «Помни день субботный» (Исх. XX, 8), говорит заповедь. «Будет вам день сей в память» (Исх. XII, 14), говорит закон Пасхи. «Сие творите в Мое воспоминание» (Лук. XXII, 19), говорит Сам Иисус Христос, установляя таинство Тела и Крови Своей. На сем основании древний закон не мог основать особеннаго церковнаго установления в честь Святых Ангелов в такия времена, когда человеки наклонны были воздавать служебным силам честь Божескую, и когда всего более нужно было напоминать о подобающем служении единому Богу. Ныне, под законом Христовым, совсем иныя времена. Единство Божие как солнце, озаряет умы: но как звезды неприметны при солнце; так при занятии любомудрствующаго ума одною великою мыслию о Свете несотворенном

132

, некоторые уже не примечают светов сотворенных, малых конечно перед Оным, впрочем чистых и благодетельных, – не примечают «служебных духов, посылаемых» от Бога в «служение для тех, которые должны наследовать спасение»; а не примечая их, устраняются от их благодетельнаго сообщества и помощи. Для таких времен прозорливо и премудро установила Церковь торжествовать в честь Собора небесных Сил, дабы мы немощные земнородные получали назидательное напоминание о сих споспешниках нашего спасения. Удивительно, что забвение о небесных Силах в некоторых из Христиан простирается до того, что сомневаются даже о существовании невидимаго мира. Если бы не имели мы о сем свидетельства в книге Откровения: мы могли бы найти оное в книге природы. На всем видимом написано свидетельство о невидимом. Апостол Павел говорит, что «невидимое Божие, Его присносущая сила и Божество, от создания мира, чрез разсматривание тварей, есть видимо» (Рим. I, 20): но как не все видимое может отнесено быть непосредственно к невидимой силе Божией; то, на основании Апостольскаго изречения

133

, можно видеть мир невидимый, сквозь мир переходящих образов – мир постоянных сил, посредством которых вседетельная сила Божия держит, «носит» (Евр. I, 3), движет, управляет и сохраняет все видимое. Посмотрите на дерево или траву: то, что вы видите, может только увянуть, засохнуть и разрушиться; а то, что производит зелень, рост, цвет и плод, не есть ли невидимое? Оглянитесь на самих себя: то, что в вас чувствует, желает, мыслит, не есть ли невидимое? Приметьте подобную лествице постепенность тварей, которыя потолику совершеннее одна другой, поколику более открывается в них действие невидимаго; начните от земли и камня, в которых невидимое совершенно погребено; взойдите по лествице видимых тварей до человека, в котором невидимое может уже господствовать: не естественно ли над сею степенью предполагать твари, в которых видимое совершенно поглощено, – существа, чисто невидимыя, духовныя? Правда, в нынешнем омраченном состоянии человека и мира, сквозь письмена видимых вещей тускло мелькает свет мира невидимаго. Но за то в книге Откровения очищенное верою око ясно усматривает не только существование мира невидимаго, но и его близость, и тесный союз его с видимым. Там Херувим стережет путь древа жизни (Быт. III, 24); здесь Ангел утешает отчаянную Агарь (Быт. XVI, 7–12); в другом месте Ангелы вместе с Господом гостят у Авраама (Быт. XVIII); Ангелы спасают Лота из погибающаго Содома (Быт. XIX); Ангел сохраняет жизнь умирающему от жажды Измаилу (Быт. XXI, 17–19); Ангел и, может быть, более, нежели Ангел по существу, однако же Ангел по явлению и по наименованию в священном бытописании

134

, – удерживает руку Авраама, вознесенную на заклание Исаака, и осыпает его благословениями (Быт. XXII, 15. 17); Ангела обещает Авраам в руководство рабу своему (Быт. XXIV, 7), и сей раб дивно руководствуется в обретении Ревекки. Иаков, то спящий во множестве видит Ангелов, по лествице восходящих на небо, и нисходящих на землю (Быт. XXVIII, 12), то бдящий встречается с полками Ангелов (Быт. XXXII, 1). Ангел является Моисею в горящей купине (Исх. III, 2), для приготовления его к изведению Израильтян из Египта. Ангел в столпе огненном и облачном предшествует Израильтянам из Египта, заграждает их от преследующих Египтян (Исх. XIV, 19), сопровождает чрез Чермное море, и сорок лет непрерывно странствует с ними по пустыне. Под «распоряжением Ангелов приемлют» (Деян. VII, 53) Израильтяне закон Моисеев. «Архистратиг силы Господни» является Иисусу Навину (Нав. V, 14), и распоряжает чудесное завоевание Иерихона. Ангел, вместо Пророка, проповедует Израильтянам, и плачущий от его проповеди народ ознаменовывает место его явления именем "Плача" (Суд. II, 1–6), Ангел призывает Гедеона к избавлению Израильтян от порабощения (Суд. VI, 11); Ангел двукратно посещает родителей Сампсона, предсказывает необыкновенное рождение, и научает воздержанием матери охранять плод чрева (Суд. XIII). Ангел поражает Иерусалимлян за тщеславие Давида (2Цар. XXIV, 16), и Ассириан за гордость Сеннахирима (4Цар. XIX, 35). Пророк Илия неоднократно в действиях своих руководствуется Ангелом (3Цар. XIX, 5; 4Цар. I, 15); Елисей показывает отроку своему сонм Ангелов, подобный охранительному воинству (4Цар. VI, 17). Исаия видит Серафимов окружающих Престол Господень, и от одного из них приемлет огненное очищение (Иса. VI); Иезекииль среди отверстых небес созерцает четыре Богоносныя животныя и одушевленныя колеса (Иез. 1); Даниил зрит «тысящи тысящь служащих» Ветхому деньми, «и тмы тем предстоящих Ему» (Дан. VII, 10); иногда встречает он Ангела хранителя и, может быть, более нежели Ангела, в разжженной пещи (Дан. III, 92); иногда во рве львином (Дан. VI, 22); иногда Гавриил «парит» над ним, и «прикасается» к нему, и изъясняет ему видения (Дан. IX, 21); иногда в откровениях своих он слышит «о Михаиле, едином от первых старейшин» небесных, и «Князе» народа своего (Дан. X, 13, 21). Захария, кроме того, что видит и слышит Ангелов, многократно «в себе» ощущает «Ангела глаголющаго» (Зах. I, 14). О Господи сил! Какие воистину Соборы небесных Сил собираешь Ты для земнородных! Как дивно «ополчаешь Ангелов Твоих окрест боящихся Тебе» (Пс. XXXIII, 8)! Каким содружеством, каким единством сопрягаешь духи Ангельские и человеческие! Может быть, некоторые думают, что Ангелам покорены были только ветхозаветныя времена теней и гаданий, подобно тому, как видимыя звезды поставлены для обладания нощию. Посмотрим. Откроем Новый Завет. Се восходит солнце духов; является Царь откровений, Иисус Христос. Что же? Должны ли исчезнуть звезды? Должны ли удалиться служебные духи Света? Или присутствие солнца не уничтожит звезд, а только сделает их менее приметными? Или и в присутствии Царя, царственные служители будут учреждать и облегчать доступ к Нему? Но почто вопрошать о сем? Сам Царь провозглашает, чему быть надлежит: «отселе узрите небо отверсто, и Ангелы Божия восходяща и нисходяща к Сыну человеческому» (Иоан. I, 51): и действительно, мы видим Ангела, возвещающаго неплодное зачатие Предтечи (Лук. I, 11) и безсеменное зачатие Спасителя (Лук. I, 26), целое воинство Ангелов, воспевающих славу рождества Спасителева (Лук. II, 13), Ангела разрешающаго недоумение Иосифа (Матф. I, 20) и устрояющаго безопасность Младенца Иисуса от ищущих души Его (Матф. II, 13), Ангелов служащих Иисусу по искушении Его в пустыне (Матф. IV, 11), Ангелов усвоенных каждому младенцу, «выну видящих

135

Отца небеснаго» (Матф. XVIII, 10), более двенадцати легионов Ангелов, готовых ополчиться за Иисуса против Иудеев (Матф. XXVI, 53), Ангела явившагося для укрепления Его в Гефсиманском подвиге (Лук. XXII, 43), Ангелов отверзающих гроб Его (Матф. XXVIII, 2), возвещающих Его воскресение (Иоан. XX, 12)

136

, Ангелов сопровождающих Его вознесение и возвещающих Его паки пришествие (Деян. I, 10. 11), Ангелов разрешающих узы (Деян. XII, 7), и отверзающих темницы для Апостолов (Деян. V, 19); наконец Ангела только еще возникающему от тьмы язычества Корнелию явившагося для того, чтобы указать ему вход в Церковь Христианскую (Деян. X, 3–6). Христиане! Иисус Христос, по изречению Иоанна Богослова, есть «Святый, истинный, имеяй ключ Давидов, отверзаяй, и никтоже затворит» (Апок. III, 7). Итак, если Он отверз небо: кто же смеет затворить его? Или кто смеет сказать, что теперь уже не время видеть Ангелов Божиих, восходящих и нисходящих по воле Сына человеческаго? «Не вси ли суть служебнии дуси, в служение посылаеми за хотящих наследовати спасение?» Кто же и ныне может утверждать, что они уже без дела и мы без помощи? Но чем несомненнее удостоверяемся мы о близости к нам святых Ангелов и о их готовности на помощь нам: тем с большею заботливостию мы должны помыслить о том, от чего в наши дни так мало слышат о сей помощи, а еще менее верят слышанному о том. Или нет при нас Ангелов; или мы не примечаем их; или удаляем от себя. Что их нет, то не правда, как мы видели. Следственно правда то, что мы или не примечаем их, или даже удаляем от себя. Как в видимых своих явлениях святые Ангелы не редко принимаемы были человеками за подобных человеков: так легко случиться может, что и невидимыя их действия человек примет за собственныя человеческия или обыкновенныя естественныя действия. Не случается ли, например, что, среди недоумения или некоего бездействия ума, вдруг, как молния, просиявает чистая, святая и спасительная мысль; что в обуреваемом или хладном сердце мгновенно водворяется тишина, или возгарается небесный пламень любви к Богу? Если всякое явление по роду своему свидетельствует о присутствии действующей силы, то сии внутренния явления души нашей не свидетельствуют ли о присутствии небесных Сил, по человеколюбию бросающих лучи свои в наш ум и искры в наше сердце? Не суть ли это действия Ангелов, по изречению Пророка Захарии, «глаголющих в нас?» Как достойно сожаления, если мы не примечаем сей Ангельской помощи! Ибо, не примечая, не приемлем ея, как должно, и не пользуемся ею; не пользуясь, остаемся неблагодарными и виновными, не приготовляем себя к другим подобным посещениям и таким образом даже удаляем от себя хранителей наших. Если мы человеки удаляемся от человеков, которых расположения противны нашим расположениям; если наставник наконец отрекается от ученика, не внемлющаго наставлениям, или пестун от воспитанника, отвергающаго руководство; если самый отец удаляет от себя непокорливаго сына: то как не удалиться наконец от нас святым Ангелам, когда мы не следуем их спасительным внушениям, и оставляем безплодным для нас их служение? Как не удалиться от нас небесным Силам, когда мы предаемся токмо земному? Как не удалиться чистым духам, когда мы живем в нечистотах плоти? Как не удалиться Ангелам Божиим, когда мы непрестанно имеем в мыслях и в желаниях не Бога и Христа Его, но мир и самих себя? Чада церкви! Чада Божии! Будем ходить, яко чада послушания. Не слышим ли, как матерь ежедневно просит нам у Господа и Отца нашего «Ангела мирна, верна, наставника, хранителя душ и телес наших?» Не отвергнем блага, о которых она столько для нас подвизается. Презрим земное и приближимся к небесному. Очистим чувствия, и узрим сверхчувственое. Изгоним из души нашей плотския желания и суетные помыслы, и тогда посетят ее безплотныя Силы, и поведут нас с собою «от силы в силу», доколе наконец и Сам "явится Господь Бог в Сионе" духа нашего (Псал. LXXXIII, 8), и «сотворит» в нем Себе «обитель» (Иоан. XIV, 23). Аминь.

18. Слово к восприемлющим обет сердобольных вдов

(Говорено в Мариинской церкви Императорскаго вдовьяго дома декабря 12 дня напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1821

«Вдовицы чти сущия истинныя вдовицы» (1Тим. V, 3), пишет Апостол Павел к Тимофею, Епископу Ефесскому. Здесь и теперь прилично воспомянуть сию Апостольскую заповедь. Дабы правильно разуметь изречение Апостола, надлежит знать, что, в первыя времена Христианства, кроме известнаго, никогда неизменяемаго чина Священноначальственнаго и Священнослужебнаго, учрежден был в Церкви некоторый особенный разряд служебных лиц из женскаго пола, которыя назывались «вдовицами» потому, что избираемы были действительно из вдовиц, а иначе «Диакониссами», то есть «Служительницами» потому, что должность их была, служить Церкви по некоторым ея поручениям. Им поручаемо было между прочим попечение о бедных, хождение за больными, и особенно, во времена гонения на Церковь, посещение исповедников веры в темницах. Сим «вдовицам», и ради сих полезных служений, оказывать уважение завещавал Апостол, когда писал к Тимофею: «вдовицы чти». Прошли времена гонений. Христианское человеколюбие могло действовать свободнее прежняго. Казалось, менее нужными сделались и особенныя «служительницы» Христианскаго человеколюбия. Между тем соблазны между самыми Христианами умножались. Казалось, нужнее сделалось удаление от обращения в смешенном обществе Христиан, большею частию слабых и ложных. Апостольское учреждение «вдовиц» скрылось в уединенных обителях и пустынях. Теперь смотрите, как дух истиннаго Христианства, проходя сквозь изменения времен, сквозь разнообразие народов, остается однако всегда одинаков и сам себе подобен; как еще и ныне возобновляет он первыя свои благотворныя действия в подобном прежнему виде и в подобной силе. Монархиня, Матерь Благословеннаго из Монархов, следственно Благословенная из – матерей, с сей высоты земнаго благополучия, глубоко нисходит к страждущему человечеству, и является Материю сирот, вдовиц, оставленных, безпомощных, болящих. Будучи не только человеколюбива, но изобретательна в человеколюбии, Она из призренных человеколюбием устрояет себе новыя орудия человеколюбиваго призрения. Так между призренными Ею вдовицами Она взыскивает «истинных вдовиц», способных и расположенных верно проходить служение человеколюбия; по чувствованиям собственнаго сердца нарекает их «Сердобольными», и, торжественно посвящая их в служение болящим, ради пользы, трудности и святости сего служения, «чтит» их особенною честию, утвержденною Державным соизволением Благочестивейшаго Монарха. Таков жребий, приемлемый ныне вами, Боголюбивыя и человеколюбивыя сестры о Господе! Уже называю вас Боголюбивыми и человеколюбивыми, по уверению, что вы уже испытаны и обретены достойными торжественнаго служения Христианскому человеколюбию. По долгу же ввереннаго мне служения напоминаю вам, что Евангелие усвояет «честь» только «истинным вдовицам», и сего ради завещаваю и молю: готовясь теперь произнести пред Всевидящим Богом обет сердоболия, и принять честь сердобольных вдовиц, восприимите, возобновите искреннее и чистое желание быть «истинно сердобольными вдовицами», Боголюбивыми и человеколюбивыми. Посмотрите на образ истинной Христианской вдовицы, написанный в Евангелии: «истинная вдовица и уединенная уповает на Бога, и пребывает в молитвах и молениих день и нощь» (1Тим. V, 5). Если сократить сие в одну черту: сие значит, что она должна быть благочестива, или Боголюбива. Далее Апостольское учреждение при избрании вдовицы требует о ней изыскания, «аще святых нозе умы, Аще странныя прият, Аще скорбных снабде» (1Тим. 5:10). Сие значит, что она должна быть деятельно человеколюбива. Вот образ вашего служения! Приближаясь к сему образцу, вы будете приближаться к совершенству в своем деле. Надобно вам часто взирать на сей образ оком ума, и с новым всегда вниманием стараться изобразить оный в сердце. Чем искреннее будете вы человеколюбивы и Боголюбивы в сердце: тем менее трудности будете вы находить в делах служения вашего, тем более успеха, тем более блаженства! Предварительным опытом конечно вы узнали уже некоторыя трудности восприемлемаго вами служения. Как может облегчать их любовь, сие можно усмотреть из обыкновенных случаев жизни. От чего, например, мать часто в глубокую ночь непринужденно бодрствует над своим младенцем, а кормилица не может победить сна? Не силою ли матерней любви уничтожается трудность долговременнаго бдения? Если таким образом естественная человеческая любовь облегчает трудныя дела: менее ли сильно будет благодатное человеколюбие, одушевляемое силою любви Божественной? Если будете помышлять, что все человеки по природе суть одно в первом человеке, и разделясь, как потоки одного источника, паки сливаются в одно по благодати в Иисусе Христе; если сообразно с сим размышлением будет чувствовать и сердце ваше, что между вверяемыми попечению вашему точно нет ни одного чужаго: то попечение о ближних не будет разниться от попечения о себе; а свое бремя не тяжко, как говорит опытное присловие. Если будете помышлять, что мы не иначе живем, и не имеем иной надежды жить, как любовию и милостию Отца небеснаго, что каждую минуту Он совершает для нас более благодеяний милования, хранения и помощи, нежели мы можем совершить для других во всю жизнь нашу: то вы всегда будете чувствовать, как мало и ничтожно то, что мы делаем для ближних, а потому возжелаете иметь, и любовь Божия даст вам «крила огня» (Песн. VIII, 6), чтобы легко и быстро лететь на всякое дело служения ближнему. В тоже время, как истинная любовь к Богу и ближнему облегчает труд служения страждущему человечеству, она же производит от сего труда обильные плоды. «Не любящий», как сам «пребывает в смерти» (1Иоан. III, 14), так и всякое дело его, хотя бы имело наружный вид добродетели, есть мертво и безплодно, и слово, «как кимвал» (1Кор. XIII, 2), бездушно. Но когда истинная Христианская любовь пронзает и отверзает сердце: тогда в нем, и во всех его излияниях являются «исходища жизни» (Прит. IV, 23). Слово утешения, от сердца, исполненнаго Христианскою любовию, как поток жизни, проливается в сердце страждущаго; самый взор с таким сердцем, как луч света, проникает в душу, омраченную печалию. Если точно сия любовь управлять будет вашим служением страждущему человечеству: то и телесныя дела сего служения, по тайному благословению Верховнаго человеколюбца Бога, спасительны будут для тела болящих, и душевныя ваши расположения будут приносить им душевное облегчение, вожделенное само в себе и опять естественно благотворное для здравия телеснаго; но, что еще важнее, ваше истинное Христианское человеколюбие будет для них непрестанным Христианским поучением; ваше упование на Бога может подкреплять их против уныния и страха смерти; молитва веры вашей может быть целебнее всякаго врачевства и для тела, и для духа их. Для сего Апостол, дав заповедь, «болящему призывать пресвитеры церковныя, да молитву сотворят над ним» (Иак. V, 14), дабы не подумали, что сим изключается молитва прочих, тотчас присовокупляет общее наставление: «молитеся друг за друга, яко да исцелеете» (Иак. 5:16). Наконец, тоже Христианское благочестие и человеколюбие, которое одно может сделать служение ваше в высочайшем степени благотворным для ближних, – оно же, и оно единое, может совершенно наградить вас за подвиги, и соделать блаженными. Земная почесть и воздаяние не долго утешают и тех, которые пристрастны к земному, а еще менее тех, которые безпристрастно полагают цену вещам. Блажен, кто не так располагает жизнь и дела свои, чтобы только на земле, и от человеков «восприять мзду свою» (Матф. VI, 2)! Блажен, кто, не останавливаясь на земном, «простирается к почести вышняго звания Божия о Христе Иисусе» (Фил. III, 14)! Для сего и земная почесть вам изъявляется знамением креста, чтоб и она вам напоминала «о почести вышняго звания Божия о Христе Иисусе». Желаете ли вы приобресть в несомненной надежде сию почесть, и утвердить ее за собою на веки? Дайте любви Христовой располагать делами вашего служения. Она во-первых сделает для вас то чудо, что ваше служение страждущим ближним превратит в служение Самому Иисусу Христу, Который дал ей на то полномочие, когда сказал: «понеже сотвористе единому сих братий Моих менших, Мне сотвористе» (Матф. XXV, 40). Что же может быть выше и сей, хотя еще тайной, почести, что более сего, хотя и сокровеннаго, блаженства, что сладостнее одной мысли, – служить Самому Иисусу Христу? Но в следствие сего служения, сердобольная любовь, если вы до конца ей последуете, возведет вас и к той царственной почести, к тому высочайшему званию, когда и вас со всеми святыми торжественно звать будет Царь царствующих: «приидите благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам царствие от сложения мира» (Матф. XXV, 34). Ибо, скажет Он собственно вам: Я «был болен, и вы посетили Меня» (Мф. 25:36). Вступите же радостно в сей благословенный подвиг, и проходите его неослабно, при содействии благодати Христовой. Для укрепления себя в оном, каждый раз, когда будете возлагать на себя крест, даруемый вам в знамение сердоболия, вспоминайте сердоболие Господа нашего Иисуса Христа, Который, из любви к страждущему человечеству, исцелял всякий недуг и всякую болезнь, и Сам волею пострадал и умер на кресте, дабы всех нас исцелить от смертоносной болезни греха; воспоминайте сердоболие Пречистыя Богоматери, которая с пронзенным сердцем предстояла кресту и погребению Сына своего, подавая нам пример сострадания. Сими воспоминаниями прививайте себе чистую и спасительную болезнь человеколюбиваго сострадания; пусть болит ею сердце ваше; сия святая болезнь, и для больных и для здоровых, будет источником исцеления. Аминь.

19. Слово на Рождество Христово и на воспоминание освобождения Церкви и Державы Российския от нашествия Галлов

(Говорено в Кафедральном Чудове Монастыре; напечатано отдельно и в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1821

И внезапу бысть со Ангелом множество вой небесных, хвалящих Бога и глаголющих: слава в вышних Богу. Лук. II, 13. Ныне Ангелы проповедуют вам, Христиане, и Ангелы же показывают, что вам должно делать по их проповеди: что может быть лучше сего поучения, и нужно ли после сего другое? Ангел является, и проповедует человекам: «се благовествую вам радость велию, яже будет всем людем, яко родися вам Днесь Спас» (Лк. 2:10–11). Надлежало бы человекам на сию радостную проповедь воскликнуть: «аминь», и прославить Бога за сие благовестие. Но с Ангелом проповедником Ангелы же являются и слушателями. "И внезапу", то есть, как скоро произнес он проповедь о Рождестве Христовом, они целым воинством восклицают: «слава в вышних Богу!» Восклицают же так, что не только горния, им принадлежащия обители, но и дольний мир оглашается их славословием. Для чего? Без сомнения, для того, чтоб и дольний мир последовал горнему, чтобы к славословию Ангельскому присоединилось человеческое славословие. Итак будем послушны поучению Ангельскому. «Приидите возрадуемся Господеви, воскликнем Богу Спасителю нашему» (Псал. XCIV, 1). «Слава в вышних Богу!» Но вы уже и пришли радоваться о Рождестве Спасителя; славословие, которое Церковь переняла у Ангелов, оглашает не только храмы Божии, но и жилища ваши; проповедь Ангельская, не смотря на то, что произнесена за столько веков, оказала и ныне свою силу; дело, кажется, совершено. Надлежало бы теперь земным служителям слова умолкнуть и успокоиться, когда действуют проповедники небесные. Но их проповедь краткая и многозначущая, их славословие внезапное, невольно возбуждают к удивлению, а чрез удивление к изследованию и размышлению. Притом всходит на мысль, что, когда небесныя Силы проповедывали и торжествовали Рождество нашего Спасителя, кроме не многих пастырей, весь дольний мир погружен был во сне, и не слыхал их проповеди и славословия. Неужели, – скажут, вероятно, некоторые, – не ужели и мы среди яснаго дня Господня можем продремать великое славословие Церкви? – Не укоряя сим никого, я напомню только, что Давид, который, без сомнения, бодрственнее нас был в славословии, нужным находил иногда пробуждать свою славу: «востани слава моя» (Псал. LVI, 9)! Испытаем и мы, размышлением о славе Божией в рождении Спасителя нашего, пробуждать нашу славу, или, яснее сказать, нашу ревность к славе Божией. «Слава в вышних Богу!» Не прежде, как при рождении Иисуса Христа, земля слышит сие Ангельское славословие: для чего не прежде? И прежде не имел ли Бог славы в вышних? Так! Бог имел высочайшую славу от века. По изречению одного ясновидца славы Его, Он есть "Бог славы" (Деян. VII, 2), то есть, с самым именем, с самым существом Его соединена слава, так что Он не был бы и Богом, если бы не имел славы. Слава есть откровение, явление, отражение, облачение внутренняго совершенства. Бог от вечности открыт Самому Себе в вечном рождении единосущнаго Сына Своего, и в вечном исхождении единосущнаго Духа Своего; и таким образом единство Его во Святой Троице сияет существенною, непреходящею и неизменяемою славою. Бог Отец есть «Отец славы» (Еф. I, 17); Сын Божий есть «сияние славы Его» (Евр. I, 3) и Сам «имеет у Отца Своего славу, прежде мир не бысть» (Иоан. XVII, 5); равным образом Дух Божий есть "Дух славы" (1Петр. IV, 14). В сей собственной, внутренней

137

славе живет блаженный Бог превыше всякия славы, так что не требует в оной никаких свидетелей, и не может иметь никаких участников. Но как, по безконечной благости и любви Своей, Он желает сообщить блаженство Свое, иметь благодатных

138

причастников славы Своея: то подвизает Он Свои безконечныя совершенства, и оне открываются

139

в Его творениях; Его слава является небесным силам, отражается в человеке, облекается в благолепие

140

видимаго мира; она даруется от Него, приемлется причастниками, возвращается к Нему, и в сем, так сказать, кругообращении славы Божией, состоит блаженная жизнь и благобытие тварей. Так Херувимы стоят пред престолом Господним, в полноте славы Его, и во славу Пресвятыя Троицы взывают друг ко другу трисвятую песнь: «свят, свят, свят Господь Саваоф» (Ис. VI, 3); они «закрывают лица свои», потому что существенная слава Божия есть «свет неприступный» (1Тим. VI, 16) и для вышних тварей; они «окрест и внутрьуду исполнены очей», потому что желание, созерцанием приобщаться славы Божией, все существо их делает оком; они «покоя не имут день и нощь» (Апок. IV, 8), не потому, чтобы им возбранен был покой, но потому, что блаженство, которым преисполняет их созерцание и причастие славы Божией, как будто из переполненнаго сосуда, непрестанно изливается в радостном журчании славословия, и таким образом «слава, яже от единаго Бога» (Иоан. V, 44), возвращается к Богу. Так человек, в своем первобытном состоянии, был «образ и слава Божия» (1Кор. XI, 7), и без одежды не знал наготы, будучи одеян сею славою. Так и видимыя небеса «поведают славу Божию; день дни отрыгает» о ней «глагол, и нощь нощи возвещает разум» (Псал. XVIII, 2–3). Но если таким образом слава Божия пребывает от века в Боге; и в самых тварях, не только в невидимых, но даже и в видимых, возвещается давно и непрестанно: то для чего при Рождестве Иисуса Христа новым и нечаянным образом провозглашается оная с неба на землю, как нечто неизвестное и неслыханное? Христианин! здесь твоя чреда быть «оком», и особенно «внутрьуду», стани добре, и созерцай: здесь есть слава и тайна, – слава заключенная в тайне, тайна открытая в славе. Человек остановил в себе присноживотное обращение славы Божией, решась не возвращать ея Богу, но присвоить ее себе, в надежде, по обещанию обольстителя, самому «быть, яко Бог» (Быт. 3:5). От сего в духовном человеке произошло нечто подобное тому, что происходит в чувственном человеке, когда останавливается обращение крови. Человек духовно умер для славы Божией, или по крайней мере, омертвел так, что в нем остались слабыя, в сравнении с прежним состоянием, движения жизни душевной, омраченной, обнаженной, болезненной и тленной. Поелику же и во всем видимом мире слава Божия распространялась преимущественно чрез человека, отражаясь в нем, как в образе Божием: то, сокрывшись от человека, она уже не столь ясно, как в начале, просиявает и во всем видимом мире. Хотя очистивший чувствия Псалмопевец и после сего слышал глагол «небес, поведающих славу Божию», и звук

141

их проходящий по всей земле: но сей звук, без сомнения, уже не так высок и великолепен, как был в начале; ибо тогда слышны были только величественные и сладостные звуки жизни и согласия, а ныне к ним примешиваются раздирающие звуки страдания и шум разрушения. Сие печальное затмение славы Божией в мире, омраченные грехом человеки довершили тем, что, все желания и помышления свои погрузя в твари, «изменили славу нетленнаго Бога в подобие образа тленна человека, и четвероног, и гад» (Рим. I, 23). «Бог славы», ведая, что без славы Его нет блаженства для Его тварей, употреблял, скажем по человечески, многоразличныя и необыкновенныя усилия, дабы паки проявить ее в человеках: но сии усилия долго казались тщетными, и в самом деле были только более или менее отдаленными и частными приготовлениями к действительному, всеобщему, единственно возможному явлению славы Его между теми, которые «лишены ея» потому, что «вси согрешиша» (Рим. III, 23). В самыя первыя минуты отлучения человека от славы Божией, Бог искал его, дабы возвратить к ней: «Адаме, где еси?» (Быт. 3:9) но грешник не мог сносить ея присутствия; бежал, и крылся от нея. После, дабы соделать ее доступною человекам, Бог облекал ее иногда в явления Своих Ангелов: но и сие приводило в ужас человеческую природу, и не могло посредствовать в общении ея с славою Божиею. «Увы мне, Господи, Господи», вопиет Гедеон, «яко видех Ангела Господня лицем к лицу» (Суд. VI, 22). «Смертию умрем», взывает Маное, «яко Бога видехом» (Суд. XIII, 22). Народ Израильский, сколь ни тщательно, по наставлению Самаго Бога, чрез Моисея, приготовлен был к явлению славы Божией на Синае, даже стоя в отдалении, не выдержал сего явления; «и рекоша Моисею: глаголи ты с нами, и да не глаголет к нам Бог, да не когда умрем» (Исх. XX, 19). Что сказать о тех явлениях славы Божией, когда по исполнении меры беззаконий человеческих, на восходящий к Богу вопль, не мог Он, не изменя святости Своей, ответствовать гласом любви и милосердия, но ответствовал грозными и карающими судьбами Своего правосудия, как было, например, в осуждении Каина, во всемирном потопе, в истреблении Содома? – «Бог славы гремел» (Псал. XXVIII, 3); земля трепетала; человек исчезал: где было радоваться? Кому славословить? Что же наконец творит неистощимый в средствах милования и спасения Бог, дабы возстановить человека «в упование славы»? Поелику человек не дерзал приближиться к Богу, и приобщиться славы Его: Бог приближается к человеку, и приобщается его уничижения. Дабы грешник не убегал более присутствия Божия, Сын Божий является ему «в подобии плоти греха» (Рим. VIII, 3). Дабы немощная тварь не исчезла от славы всемогущаго Творца, Он уже «не облекается во исповедание и в велелепоту» (Псал. CIII, 1), но в немощное и немотствующее младенчество и в убогия пелены. Как искусный врачь, видя, что болящий страшится сильнаго врачевства, скрывает сие врачевство под иным видом; и таким образом врачевство принято, и больной спасен: так и Небесный Врачь душ и телес, видя, что человечество, зараженное смертоносною болезнию греха, страшится Божественнаго, между тем как ничем не может быть излечено, кроме Божественнаго, заключает Божество Свое в образ человечества, и таким образом человеческий род, прежде нежели узнал, действительно вкусил Божественное, всецелебное врачевство благодати. Как же скоро Божество в человечестве: то и «вся нам Божественныя силы Его, яже к животу и благочестию, поданы» (2Петр. I, 3); и потому наша немощь восполнена будет силою Божиею; наша неправда изглаждена будет правдою Божиею; наша тьма просвещена будет светом Божиим; наша смерть упразднена будет жизнию Божиею; в самом сокрытии для нас славы Божией мы получаем надежду славы; и когда слава сия откроется, она не ослепит, не устрашит, не разрушит нас, но, просияв в нас, просветлит и весь мир, в котором мы ее затмили. «Христос в вас, упование славы» (2Кор. XIII, 5), обнадеживает Апостол. Се славная тайна и таинственная слава настоящаго дня! Небесные служители света прежде нас увидели зарю сея славы, и тотчас, обратясь к нам, воскликнули: «слава в вышних Богу!» Теперь уже не заря, но полный день сея славы: да востанет и наша слава; да взыдет взаимно к небожителям; да вознесется в радостном восхищении сердец к самому престолу Всевышняго: «слава в вышних Богу!» Братия! Помыслите, что Ангелы так торжественно прославляют Бога не за их спасение, но за наше. С какою же ревностию должны мы прославлять Его за себя самих! Кто даст мне искру небеснаго огня, Ангельской любви к Богу, чтобы я мог возжечь ею сердца ваши к Ангельскому, неумолкному, не имеющему покоя славословию? Ибо знаю, что мир уже готовится заглушить в душе вашей отголосок Ангельскаго славословия, шумом празднующих, суетными беседами, пением растлевающим чистоту духа, «отягчить сердца ваши объядением и пиянством» (Лук. XXI, 34). Берегитесь, чтобы Бога Спасителя своего, прославляемаго словом во храме, не оскорбить делами в доме. «Зане токмо прославляющия Мя прославлю», глаголет Он, «и уничижаяй Мя безчестен будет» (1Цар. II, 30). И не испыталиль уже мы недавно сего безчестия тяжким опытом, так что Господь не только домы наши предал хищению и огню, но и храмы Свои уничижил? За что иначе, если не за то, что мы жизнию, недостойною славы Его, уничижили Его в домах наших, и нерадением о благочестии уничижили Его во храмах? Но се, Он и паки помиловал и прославил нас: прославим Его, чтобы вновь не подвигнуть на себя Его негодования, которым столь необыкновенно мятущийся чин природы уже нам угрожает. «Дадите славу Богови» (Псал. LXVII, 35)! «Прославите Бога в телесех ваших и в душах ваших» (1Кор. VI, 20)! Аминь.

20. Слово в день Алексия Митрополита, и в неделю сыропустную

(Говорено в Кафедральном Чудове Монастыре, февраля 12 дня; напечатано в собр. 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.)

Овцы Моя гласа Моего слушают, и Аз знаю их: и по Мне грядут, и Аз живот вечный дам им. Иоан. X, 27–28.

1822

В сих словах Иисус Христос, истинный Пастырь и Посетитель душ, и Образ всех духовных пастырей, изображая Себя и Своих овец, дает наставление всем нам, каков должен быть Пастырь для своих овец, и в каком союзе должны быть овцы со своим Пастырем. «Овцы Моя гласа Моего слушают, и Аз знаю их: и по Мне грядут, и Аз живот вечный дам им». Как радостно видеть теперь, – и Пастыря по сему образу, и овец в сем союзе с Пастырем! Христоподобный Пастырь, Святитель Алексий, конечно, знал и знает овец сего словеснаго стада, и его духовную потребность, и верность его послушания, когда предоставил и предоставляет ему доныне сей безценный залог, – свои священные останки; конечно желал и желает нам жизни вечной, когда в самом гробе своем открыл и не престает открывать источник благодатных исцелений и надежду вечной жизни. Се, и новыя овцы древняго стада его, сколь ни давно уже он безмолвствует, еще слушают гласа его; хотя он здесь – покоится на ложе своем, а там – далеко шествует в небесах, еще приходят лобызать следы его. О, если бы все овцы сего великаго стада таковы были к Пастырю своему, каковы предстоящия теперь в сей священной ограде! О, если бы предстоящие здесь, каковы в сей торжественный час, таковы были во всю жизнь свою, во-первых к Пастыреначальнику Иисусу Христу, а по Нем и ко всякому от Него поставленному Пастырю! Может быть на сие скажут: «врачу, исцелися сам» (Лук. IV, 23)! Приемлю совет; признаю немощь; желаю уврачевания; ищу врачевства во врачебном хранилище слова Христова, и, как известно, что и поставленные врачевать других не могут врачевать сами себя, избираю врачем Богоноснаго Алексия, дабы его рукою, то есть, посредством его предстательства и его примера, почерпнуть из слова Христова дух и силу Пастыря. «Аз знаю их», говорит Иисус Христос об овцах Своих. И так свойство истиннаго Пастыря есть знать своих овец; или, если совершенное знание принадлежит токмо испытующему сердца Иисусу, [Который потому и есть «единый Пастырь» (Иоан. X, 16), коего пастырства отчасти причащаются все пастыри], по крайней мере истинный Пастырь, по образу Христову, должен употреблять все возможныя усилия, чтобы знать своих овец и внутреннее их состояние. Подлинно, сие необходимо. Если Пастырь не знает своих овец: он, может быть, вздумает преследовать чужих – суетный труд, и оставит своих – погибель! Если он не знает особеннаго состояния некоторых из них: статься может, что новорожденным, вместо «словеснаго нелестнаго млека, от котораго бы оне расли во спасение» (1Пет. II, 2), он предложит «твердую пищу» (Евр. V, 14), а крепких захочет питать млеком; удалит от воды жаждущих; прострет жезл на немощных; не даст покоя имеющим во чреве. Кажется, притча ясна, истина очевидна; не нужно изъясняться о сем более, для тех, которым должно разуметь все притчи. Пастырю Алексие! Как ты знал овец дарованных, и даже издалеча проразумевал даруемых тебе от Пастыреначальника, особенно дивным образом открылось в совершившемся тобою исцелении Агарянския царицы. Предприемля для сего путь в страну, омраченную зловерием, воистинну ты был Евангельский Пастырь, оставивший девятьдесять и девять овец, и шедший искать заблуждшия. Кто мог думать, что искание сие будет не тщетно? Кто, кроме живущаго в тебе Духа Божия, мог предвозвестить тебе, что сия новая Сирофиникиянка, по вере, от нея неожиданной, способна получить от Христа, еже хощет? Он верно предвозвестил тебе сие; и мы можем думать, что, отверзши ей чудесным образом очи телесныя, ты бросил ей в сердце и некия искры света духовнаго, и превратил козлище в агницу. Но мы, пасущие там, где ты после пастырскаго подвига почиваешь, как мало ревнуем о духовном даровании прозорливости! Так мало, что некоторые из нас, может быть, и не почитают ея потребностию своего звания. Некоторые из нас, к сожалению, не имеют, и, к осуждению своему, не стараются иметь даже обыкновеннаго познания о внутреннем состоянии овец, им вверенных. По слабому понятию о своем звании, некоторые почти все дело пастыря ограничивают свирянием на свирели, предками настроенной; другие превозносят искусство гласа и слова; иные полагаются на крепость жезла: или, сказать без притчи, одни думают, что все дело священника состоит в священнослужении по древнему чиноположению; другие выше всего поставляют искусственную проповедь; иные надеются спасти духовное стадо свое одною властию вязать и решить, как бы ни была она употребляема. Необходимо и спасительно все, и священнослужение, и проповедь, и власть вязать и решить: но все сие требует мудрых рук и разсудительнаго употребления, и не то или другое по случаю, но все совокупно и в порядке приводит ко спасению. Что, если мы только свиряем, а овцы требуют пищи; если мы хотим дать им пищу в слове нашем, но с трапезы нашей сыплются только сухия плевы, или цветы, увеселяющие, но не питающие; если мы угрожаем жезлом, где надлежало бы утешать, или разрешаем, где надлежало бы устрашить вечными узами? – Пастырю истинный! приими сие исповедание недостатков наших; научи нас примером Твоим «разумне разумевать души стада нашего» (Прит. XXVII, 23), и ходатайствуй о нас пред Пастыреначальником, да дарует нам и ревность и искусство, знать овец, от Него нам вверенных, дабы мы умели и «изнемогшее подъять, и болящее уврачевать, и сокрушенное обязать, и заблуждающее обратить, и погибшее взыскать» (Иез. XXXIV, 4), Его спасительною благодатию. «Аз живот вечный дам им», говорит еще Пастыреначальник об овцах Своих. Очевидно, что сего не может сказать никто, кроме Его: ибо един Он имеет «ключи ада и смерти» (Апок. I, 18). Но как Он во всяком деле, которое совершил, и во всяком слове, которое произнес на земли, «дает нам образ, да якоже Он творил, и мы творим» (Иоан. XIII, 15), по мере даруемой от Него благодати и вверяемаго нам служения: то и в сем случае, когда Он открывает в Себе свойство добраго Пастыря, дающаго вечную жизнь овцам Своим, чрез сие самое Он поучает нас, и заповедует нам, для вверенных от Него словесных овец не иметь инаго намерения, как приобретение им вечной жизни. Сия мысль должна воспламенять наши молитвы, одушевлять слова, управлять поступками. Сию цель должно нам иметь в виду, во всех отношениях наших к словесным овцам, учим ли во храме, беседуем ли в доме, утешаем ли в скорби, разрешаем ли от грехов, даже связуем ли, – и в сем последнем случае, угрожая вечною смертию, мы должны иметь в намерении вечную жизнь, дабы и стоящих на краю погибели «страхом спасти от огня восхищающе» (Иуд. I, 23). Так ли ходим мы в служении пастырском? Сюда ли точно устремлены все наши мысли и желания? «Приставили ль» мы, по изречению Соломона, «сердце наше ко стаду нашему» (Прит. XXVII, 23)? Стараемся ли, непрестанно умножать силу духа, дабы от себя и других отревать прах суеты, возметаемый вихрем легкомыслия, и разгонять облако житейских попечений, коими закрывается от очей мира свет жизни духовной и вечной? Не случается ли напротив, что некоторые из нас, занимаясь менее важными делами пастырскаго служения, и то не с довольным вниманием, теряют из вида великую последнюю цель онаго? Обезпечивая себя мыслию, что Датель жизни вечной есть единый Пастыреначальник, равнодушно смотрят на то, живут ли вверенныя им овцы жизнию благодати, заражены ли болезнию греха, или совсем духовно умирают. Были некогда и такие пастыри, которых в искании одной собственной корысти, вместо спасения овец, обличил Сам Пастыреначальник: «се млеко ядите, и волною одеваетеся, и тучное закалаете, а овец Моих не пасете. Пасоша пастыри самих себе, а овец Моих не пасоша. Се Аз на пастыри» (Иез. XXXIV, 3, 8, 10)! О, если бы мы могли быть уверены, что не встретим более столь неверных пастырей, «непщующих приобретение быти благочестие» (1Тим. VI, 5), осужденных Пастыреначальником! Добрый и верный Пастырю Алексие! Сохрани нас молитвами твоими от опаснаго небрежения и пагубной неверности пред Пастыреначальником. «Да подвизаемся», по Апостолу, «добрым подвигом веры, да емлемся за вечную жизнь, в нюже и званы есмы» (1Тим. VI, 12). "Никтоже", и наипаче никто из пастырей, «своего си да ищет, но еже ближняго кийждо» (1Кор. X, 24). «Да сокровиществуем себе», и другим, «основание добро в будущее, да вси приимем вечную жизнь» (1Тим. VI, 19). Но тогда, как я врачую себя, когда у ног Богоноснаго Пастыря поучаюсь обязанности Пастыря, – в сей самый час я останусь виновным против сей обязанности, если и для сего словеснаго стада не поищу слова исцеления и жизни. Благослови, Пастырю наш, и для овец твоих восприять слово Пастыреначальника; чрез тебя же да изыдет в них сила благовестия. «Овцы Моя гласа Моего слушают», говорит Иисус Христос. И так свойство истинных овец есть слушать своего Пастыря. Подлинно, если овцы не будут слушать Пастыря, сие будет тоже, как бы совсем не было над ними Пастыря. Оглашает ли он звуком свирели, взывает ли гласом уст, возносит ли жезл, все сие не принесет пользы и спасения овцам, если оне, удалясь, не видят и не слышат, или упорствуя, не слушают, или не быв приучены, не внимают. Овца, не слушающая Пастыря, есть верная добыча хищнаго зверя. Разрешим притчу. Христиане суть овцы пажити Христовой; Пастырь, котораго должны они слушать, первоначально и существенно есть Сам Иисус Христос, а по Нем и те, кто бы ни были они, которые видимо представляют Его невидимое пастырство, и действуют вверенною от Него властию; ибо Он, как говорит Апостол, "дал есть" Церкви «пастыри и учители, к совершению святых в дело служения» (Еф. IV, 11–12); и чтобы узнавали данных от Него, Он поставил признак: «входяй дверьми, пастырь есть овцам» (Иоан. X, 2), то есть, вступающий в сие служение посредством благодатнаго избрания; и чтобы сих служебных пастырей слушали, как-бы Самого верховнаго, Он провозгласил, что слушать их и Его есть едино: «слушаяй вас Мене слушает» (Лук. X, 16). Двор овчий и духовная пажить, где слышим глас Пастыря, где пища и спасение овец, есть Церковь. Глас Пастыря есть молитва, учение, тайнодействие, управление, совет душеполезный. Если люди, называющие себя Христианами, оставив Церковь, блуждают по дебрям расколов, «влающеся и скитающеся всяким ветром учения, во лжи человечестей, в коварстве козней льщения» (Еф. IV, 14); если вместо истиннаго Пастыря, входящаго дверьми, слушают «прелазящих инуде» (Иоан. X, 1), которые, по суду Пастыреначальника, «татие суть и разбойницы»; или если, и не отлучаясь от Церкви явно, не прилепляются однакоже к ней искренним, послушным сердцем; не радят слушать Пастыря молящагося, учащаго, тайнодействующаго; не ищут духовнаго совета; мечтают, по невежеству и гордости, что они сами себя могут пасти и спасти: таковые, и подобные им, Поелику не слушают истиннаго Пастыря, то и не суть истинныя овцы; уклоняясь от послушания спасительному гласу Пастыреначальника, они неприметно идут на встречу льву, который «рыкая ходит, иский кого поглотити» (1Петр. V, 8). Сего ради, вы, предстоящие здесь, в священной ограде Пастыреначальника Христа, и избраннаго Пастыря Его Алексия! если, как самое присутствие ваше свидетельствует, сохраняете себя от болезни невнимания и непослушания; как предохранительное врачебное средство, приимите слово Пастыреначальника: «овцы Моя гласа Моего слушают», дабы воспоминанием о сем слове всегда возобновлялось и усиливалось ваше к Нему сердечное внимание и послушание, и дабы шум и соблазны мира не увлекли инуды вашего сердца и помышлений. А тем, которых душевное внимание отвлечено от Христа соблазнами, заглушено шумом сует, удалено заблуждениями, разсеяно по прелестям мира и плоти, понесите отсюда, как врачевство против сей болезни духа, сие слово Христово: «овцы Моя гласа Моего слушают». Да познают они глас истиннаго Пастыря своего, и да возвратятся к Нему раскаянием и твердым намерением слушать Его неуклонно. Слушать неуклонно! Ибо, глаголет Пастыреначальник, «овцы Моя не только слушают гласа Моего», но и «по Мне грядут». Для чего иначе и слушать овцам пастыря, если не для того, чтобы неуклонно последовать его водительству? Слушать Пастыря есть начало послушания, но и то не всегда; ибо иногда слышат пастыря и хищные звери, но сие не делает их овцами: совершенное же послушание есть верно последовать слышанному. Спасительный глас указует спасение; услышав его, мы еще не спасены: только тогда, когда твердыми стопами пойдем на сей глас, мы достигаем спасения. И потому, слышишь ли Пастыря молящагося: не слушай только, но молись и ты; из дома молитвы приноси дух молитвы и в твой дом и освящай им тайную храмину твою. Слышишь ли Пастыря учащаго: не слушай только, но и слагай глаголы его в сердце твоем; и как овцы, после того, как примут пищу свою, отрыгают ее изнутри, и повторенным жванием совершеннее приготовляют ее, дабы она превратилась в их плоть и кровь; так и ты, после того, как приемлешь пищу слышимаго слова, отрыгни ее паки от сердца твоего, и прилежным размышлением о слышанном преврати оное себе в плоть и кровь, или лучше сказать, в дух и жизнь, и, в крепости духовной яди сей, твори дела не мертвыя и плотския, но живыя и духовныя. Сие заповедывал и древний строгий закон, которым пасом был Израиль, когда провозглашал о заповедях: «сотворивый та человек жив будет в них» (Лев. XVIII, 5). К сему призывает и свободный закон Евангельский: «приникий в закон совершен свободы, и пребыв, сей не слышатель забытлив быв, но творец дела, сей блажен в делании своем будет» (Иак. I, 25). И в сем-то, слушатели, нужно и нам, которые мнимся быть послушными, прилежно себя испытывать, не забытливые ли мы слушатели, по выражению Апостола, «прельщающие себя самих» (Иак. I, 22). Чего в сем случае не можем опасаться мы, недостойные служители слова, когда, непосредственно Богом руководимый в слове, Пророк испытал сие непостоянство слушателей? Израильтяне говорили о Иезекииле у забрал и во вратах домов: «соберемся, и услышим исходящая из уст Господних» (Иез. XXXIII, 30). Но в сие самое время Сердцеведец открыл Пророку, что его слушать будут, как слушают искуснаго певца, из любопытства, без пользы: «и будеши им, яко глас песнивца сладкогласнаго благосличнаго, и услышат глаголы твоя, и не сотворят их» (Иез. 33:32). Подумайте и вы, не для того ли только собираетесь слушать исходящая из уст Господних, чтоб слышать и судить, как мы говорим, не заботясь о исполнении того, что мы предлагаем? – Увы нам, Слове Божий! то, чем Ты Себя именуешь, что Ты еси, чем сотворил Ты вселенную, чем возвеличил человека, чем является мудрость, чем подается жизнь, – слово, священное, Божественное слово, мы сделали зрелищным игралищем! Повторяю: прилежно испытывать должно нам, не любопытные ли только, не забытливые ли мы слушатели слова, прельщающие себя самих. И чтобы дать вам краткий способ сего испытания на сей самый день, присовокуплю краткое слово: в сей день, священный сам по себе, и достойный особеннаго внимания, по приуготовлению ко дням воздержания и покаяния, внимайте Христу, а не суете мира, последуйте Христу, а не обуявшим рабам плоти. Кто ныне сохранит себя верным сему слову: о том и надеемся, и с надеждою молим, да и впредь будет «не слышатель забытлив», но творец дела, и наконец совершенно «блажен в делании своем будет». Аминь.

21. Слово в неделю крестопоклонную

(Говорено в Кафедральном Чудове Монастыре, марта 5 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1822

Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет. Мк. VIII, 34. Некогда Иисус Христос наименовал Себя «Путем, Истиною и Жизнию» (Иоан. XIV, 6). Теперь, соответственно с первым из сих наименований, указует Он нам путь. «Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет». Евангелист замечает при сих словах, что Иисус Христос произнес их, «призвав народы со ученики Своими». Сие показывает, что Его воззвание относится не к одним особенно избранным, но ко всем без исключения. Кто бы ты ни был, слушающий сие, надобно и тебе подумать о пути. В видимом и временном мире, в котором ты живешь, нет ничего неподвижнаго, но все идет, и проходит. И твоя жизнь идет, и проходит; ты покоишься иногда, по видимому, телом, но твои сокровенныя помышления, твои тайныя желания непрестанно в движении: а потому если ты не идешь путем спасения, то верно идешь путем погибели, или, если не идешь, то падаешь, – падаешь из жизни духовной в плотскую, из жизни человеческой в скотскую, и не приметишь, как обрушишься в жизнь адскую, в смерть сугубую, – невозвратно! Подумай же о своем пути! Как вождь и царь свободных, Иисус Христос не приневоливает никого к пути, который Он указует, но приглашает желающих вступить в оный: «иже хощет по Мне ити». Спроси себя, Христианин, спроси так, чтобы ответствовать решительно, хочешь ли ты идти за Иисусом Христом? Христианину не хотеть идти за Христом? Какая нелепая мысль! Как она противоречит сама себе! Однако есть люди, которые понимают, как нелепа сия мысль, но не чувствуют, как преступно сие дело. Почему же мы и Христиане, когда не последуем Христу? – Мы потому Христиане, – скажут некоторые, прислушавшись к словам первоначальнаго учения Христианскаго, но не уразумев силы их, – мы потому Христиане, что веруем во Христа. – Хорошо. Но если ты веруешь во Христа; то конечно веруешь и в слово Христово: ибо то и другое есть одно. Если ты веруешь в слово Христово; то должен и поступать по сему слову: ибо веровать в слово, и не поступать по нему, есть пагубная дерзость и безумие. Изъясним сие примером: если бы тебе, блуждающему в неизвестных и опасных местах, сказал некто: вот тропинка, по которой ты можешь придти в безопасное место; и если бы ты, не имея причины сомневаться в сем указании, стал медлить, или пошел в противную сторону, может быть на встречу зверю или разбойнику: не была ли бы то пагубная дерзость и безумие? – Но что говорит тебе слово Иисуса Христа, в Котораго, и в которое ты веруешь? – «Аще хощеши совершен быти, гряди в след Мене». (Матф. XIX, 21). После сего чем отзовешься от последования Иисусу Христу? Разве тем, что ты не домогаешься совершенства? Но сего именно требует от тебя Тот, в Котораго ты веруешь: «будите вы совершени», говорит Он; и притом как? «якоже Отец ваш небесный совершен есть» (Матф. V, 48). Если ты отрекаешься от стремления к совершенству: то Он отъемлет у тебя надежду царствия небеснаго: «аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидете в царствие небесное» (Матф. V, 20). Если ты не хочешь быть с Ним: – а как быть с Ним, если не поступать по слову Его, и не последовать Ему во всем? – то Он признает тебя врагом Своим, и отрекается тебя пред лицем неба и земли: «иже несть со Мною, на Мя есть» (Матф. XII, 30); «иже Аще постыдится Мене и Моих словес в роде сем прелюбодейнем и грешнем, и Сын человеческий постыдится его, егда приидет во славе Отца Своего со Ангелы святыми» (Мк. VIII, 38). И так одно из двух: или ты должен идти за Христом, последовать

142

Его слову и Его примеру; или ты напрасно называешься Христианином. Не трудно было бы признать и принять обязанность идти за Христом, если бы не останавливала мысль: куда идти за Ним? Куда же? – Посмотрим, куда Он идет. «Се восходим», возвещает Он идущим в след Его (Мк. X, 33. 34), «се восходим во Иерусалим, и Сын человеческий предан будет Архиереом и книжником, и осудят Его на смерть, и предадят Его языком, и поругаются Ему, и уязвят Его, и оплюют Его, и убиют Его». Страшный подлинно путь Христов! Самые Апостолы, которые, будучи непосредственно Им руководимы, за Ним следовали, не могли спокойно проходить путем сим. "Бяху", повествует Евангелист, «на пути восходяще во Иерусалим; и бе варяя их Иисус, и ужасахуся, и в след идуще, бояхуся» (Мк. X, 32). И что еще? Есть на сем пути поприще, которое Сам Иисус Христос проходил не без ужаса: «начат ужасатися и тужити» (Мк. XIV, 33). Но не напрасно ли открываю я весь ужас пути Христова, котораго и без того страшатся многие? – Нет, Христиане, «утешение наше», скажем со Апостолом, «не от прелести, ни от нечистоты, ни лестию» (1Сол. 2:3). Не хотим скрывать от вас трудности, которая неизбежна: но из самой трудности вы можете усмотреть, что не трудно преодолеть ее. От чего ужасался Иисус Христос, Его же вся боятся и трепещут, Которому некого бояться, потому что нет силы, которая бы могла быть страшна для Всемогущаго? От чего тужил Тот, Который есть источник радости и блаженства для всего, что может быть причастно радости и блаженства? Очевидно, что не Его собственно был сей ужас, и сия туга: но подвергся Он им потому, что «Он недуги наша прият, и болезни понесе» (Матф. VIII, 17). Но для чего приял Он и понес наши недуги и болезни, если не для того, чтобы уврачевать их, или по крайней мере, до совершеннаго уврачевания, облегчить так, чтобы не оставить нас «искуситися паче, еже мощи» (1Кор. X, 13)? Следственно ужас и скорбь, если не совсем отъяты от пути Христова, то много уменьшены тем самым, что Он уже совершил путь сей, и проложил его для нас. Посему и Апостолы не всегда, как в начале, боялись идти за Христом; но пришло после время, когда они тем же страшным и скорбным путем проходили с радостию. Они, пишет повествователь их деяний, «идяху радующеся, яко за имя Господа Иисуса сподобишася безчестие прияти» (Деян. V, 41). Как могло статься, что те же люди, на том же пути, сперва боялись, а потом радовались? Боялись, когда Иисус Христос еще не совершил сего пути, и не привел его в безопасность; радовались, когда Он прошел путем сим, и на Себе унес трудности его. Боялись, когда взирали только на сии трудности, не проникая далее; но возрадовались, когда ясно усмотрели конец пути Христова. Ибо куда наконец приводит путь сей? Он приводит на небеса, к Самому Богу Отцу, как Сам Иисус Христос, изображая весь путь Свой, от начала до конца, сказует: «изыдох от Отца, и приидох в мир, и паки оставляю мир, и иду ко Отцу» (Иоан. XVI, 28). Сей путь вводит в славу Божественную: «подобаше пострадати Христу, и внити в славу Свою» (Лук. XXIV, 26). Не ужели и мы, скажет не разумеющий таин Христовых, не ужели и мы возведены будем к Самому Богу Отцу, и внидем в славу Единороднаго Сына Божия? Так, братия! Ибо верен Тот, Который сказал: «идеже есмь Аз, ту и слуга Мой будет» (Иоан. XII, 26). И так, если Господь наш идет к Богу Отцу Своему: то приведет к Нему с Собою и нас. Если Христос входит в Свою Божественную славу: то введет с собою и Христиан, и соделает, как изъясняется Апостол, «причастниками Божественнаго естества» (2Петр. I, 4). Не говорите, что толикая высота недосязаема для земнородных: нам должно только с твердою решимостию вступить в ту часть пути Христова, которую прошел Он, и проложил для нас на земли; когда надобно будет вознестись превыше земнаго, и восходить к небесному и Божественному, тогда Он Сам подымет нас, яко «на крилех орлих» (Исх. XIX, 4), по Своему великому обещанию: «аще Аз вознесен буду от земли, вся привлеку к Себе» (Иоан. XII, 32). При сих размышлениях, надеемся о вас, братия, что сердце ваше говорит Вождю и Спасителю своему: «Господи! иду по Тебе, аможе Аще идеши» (Матф. VIII, 19); только Ты, Сердцеведче, не отрини сего желания, как некогда отвергнул оное в устах некоего, без сомнения, потому, что не от полноты сердца оно изливалось. Если же вы желаете идти за Христом: то время сказать вам, как должно вам идти за Ним. «Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет». Во-первых, желающий последовать Христу должен «отречься самого себя», то есть, отвергнуть свое самолюбие, не быть привязан к собственной чести, собственной выгоде и собственному удовольствию, но все сие, по образу путешественника, встречать мимоходом, и вскоре оставлять позади себя; во всем поступать по сему наставлению Апостола: «да имущии жены, якоже не имущии будут: и плачущиися, якоже не плачущии: и радующиися, якоже не радующеся: и купующии, яко не содержаще: и требующии мира сего, яко не требующе» (1Кор. VII, 29–31). Как можно, скажут, дойти до такого самоотвержения? Можно так же, как воин отрекается от приятностей домашней жизни, когда выходит на поле брани; как он отрекается и от самой жизни, когда вступает в сражение, без каковаго отречения не мог бы он быть ни мужественным, ни победоносным. Если сие можно делать для тленнаго венца и временной славы: чего не можно и не должно сделать для венца нетленнаго и славы вечной? Во-вторых, для последования Христу должно «взять крест свой». Крест Христов составляют «Его страдания, искушения и убиение» (Мк. VIII, 31). Претерпев един все сие для нас, Он имеет совершенное право требовать, чтобы каждый из нас претерпел все сие для Него. Но дабы не сокрушить нас тяжестию сего бремени, под которым Он Сам являлся изнемогающим, Он не возлагает на нас Своего великаго креста, но заповедует только взять каждому свой собственный, то есть, быть готовым перенести столько страданий, искушений, внешних, внутренних, сколько на каждаго в особенности наведет наказующая, очищающая, и вместе милующая судьба всем управляющаго Провидения. Не ужели сие неизбежно? вопиют изнеженныя души. – Успокойтесь и разсуждайте. Если «подобаше пострадати Христу», безгрешному и всемогущему, дабы «внити в славу Свою»: как можем мы, оскверненные и разслабленные грехом, дойти до сея славы, не быв очищены искушениями и укреплены страданиями? Ибо что живет в нас ныне? Если самолюбие препятствует признанию: обличим себя признанием Апостола: «не живет во мне, сиречь во плоти моей, доброе» (Рим. VII, 18). В нас живет, со времени перваго греха, ветхий Адам, с его страстями и похотями: как же можно совлещись его, и облещись в новаго человека, – что есть цель нашего стремления, – не говорю, без страдания, но даже без смерти? Должно взять крест не для того только, чтобы подвизаться в ношении онаго, но чтобы наконец совсем «распять плоть со страстьми и похотьми» (Гал. V, 24), «умертвить уды наша, сущия на земли» (Кол. III, 5), «умереть» таинственно, чтобы "живот" наш был «сокровен со Христом в Боге» (Кол. III, 3). Таково, Христиане, учение креста, учение столь нужное и существенное в Христианстве, что Церковь, не довольствуясь часто возвещать оное гласом, еще чаще представляет оное в изображениях и знамениях. При самом крещении она возлагает на нас изображение креста; при каждой молитве повелевает нам полагать на себе знамение креста; и от времени до времени, как и в настоящий день, торжественно предлагает нам для поклонения и целования знамение креста. Будем внимательны; приимем, не яко от уст человеческих, но яко от уст Самого распятаго Спасителя нашего сию заповедь, да «отвержемся себе, и возмем крест свой, и последуем Ему». Аминь.

22. Слово в пятую неделю великаго поста

(Говорено в Кафедральном Чудове Монастыре Марта 19 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1822

Она же реста Ему: даждь нам, да един одесную Тебе, и един ошуюю Тебе, сядева во славе Твоей. Иисус же рече има, не веста, чесо просита. Мк. X, 37–38. Случай, какого не надлежало, по видимому, ожидать, представляется нам в сих словах Евангелия. Лучшие ученики наилучшаго из Учителей, пред самым окончанием обучения, оказываются незнающими! Известно, что двенадцать учеников, иначе называемые Апостолами, избраны Божественным Учителем, Иисусом Христом, преимущественно пред тысящами других явных и тайных учеников Его. Можно примечать, что Иаков и Иоанн, о которых теперь идет речь, между самыми двенадцатью Апостолами были особенно избранные: ибо им, и кроме их одному Петру, оказал Он ту высокую доверенность, что допустил их быть свидетелями Своего славнаго Преображения на Фаворе, и Своего тяжкаго подвига в саду Гефсиманском. Около трех лет сии счастливые ученики почти неразлучно пребывали с единственным своим Учителем, слушая от Него глаголы жизни вечной. Приближалась минута, когда Он скажет им: «вся, яже слышах от Отца Моего, сказах вам» (Иоан. XV, 15). И такие ученики, и в такое время, не знают, что говорят! «Не веста, чесо просита». Что же при таком просвещении повергло их в такое

143

неведение? – Желание быть выше других, и быть почти равными Тому, Который превыше всего. «Даждь нам, да един одесную Тебе, и един ошуюю Тебе, сядева во славе Твоей». Не уничижим, братия, сих ближайших последователей Христовых за то, что и они претыкались на пути своем, когда еще сошествие Святаго Духа не озарило их светом незаходимым, и не укрепило силою непобедимою. Но видя, как иногда самый "свет мира" (Матф. V, 14) подвержен был затмению, самые "столпы" (Гал. II, 9) Церкви колебались, помыслим, как нужно нам бодрствовать над собою, и непрестанно взывать о свете и силе к Отцу светов и Господу сил. «Мняйся стояти, да блюдется, да не падет» (1Кор. X, 12). Апостол Павел, говоря о грехопадениях и наказаниях Евреев, при образовании из них народа Божия под руководством Моисея, замечает, что «сия вся образи прилучахуся онем; писана же Быша в научение наше» (1Кор. X, 11). Подобно сему и об искушениях первых последователей Христовых, в которыя влекла их поврежденная в Адаме природа, и в которыя неисповедимый, но всегда премудрый и благий Промысл попускал им впадать в то самое время, когда надлежало из них образоваться новому народу Божию, можно сказать, что все сие случилось с ними, как образ или пример для последующих за ними, и описано в Евангелии, для наставления нашего. Так, приключение Иакова и Иоанна, которые домогались первых мест пред Апостолами, научает нас познавать и отвращать искушение, которое заключается в желании быть выше других. В нынешнем веке слышим притчу: худой тот воин, который не желает быть военачальником. Не Соломонова это притча; не мудрость это, но мудрование плотское и суетное. Истинная притча говорит: «иже высок творит свой дом, ищет сокрушения» (Прит. XVII, 16). И еще: «не чист пред Богом всяк высокосердый» (Прит. XVI, 5). С сим согласна притча и Того, Который более Соломона: «всяк возносяйся, смирится» (Лук. XVIII, 14). Трудно понять, как не понимают сих ясных свидетельств истины мудрователи века сего, которые, не преставая называться последователями Христовыми, вопреки слову Христову, желание вознести себя выше других, одним словом, честолюбие, полагают правильною чертою благороднаго духа. Они думают даже Апостола Павла поставить проповедником честолюбия, поймав его изречение: «добрее мне паче умрети, нежели похвалу мою кто да испразднит» (1Кор. IX, 15). Но вслушайтесь внимательнее в проповедь Апостола, вы, проповедники честолюбия, и узнайте разность между ревностию к похвале, которая одушевляет его, и между алчностию к чести, которая вас снедает. Вы думаете исполнением должности заслужить честь: он говорит, что исполнение священнейшей должности, благовествовать небесную истину, не приносит ему никакой похвалы, как дело необходимой обязанности: «аще благовествую, несть ми похвалы; нужда бо ми належит» (1Кор. IX, 16). Вы за каждый подвиг желаете награды: он полагает свою награду в том, чтобы оставаться без награды, на которую имеет право: «кая убо ми есть мзда? да благовествуяй без мзды положу благовествование Христово, во еже не творити ми по области моей в благовествовании» (1Кор. IX, 18). Вы усиливаетесь исторгнуться из подчинения, и получить свободу и власть над другими: а он, имея полную свободу, отрекается от нея, и порабощает себя всем: «свободен сый от всех, всем себе поработих» (1Кор. IX, 19). Да умрет, вопиете вы, или по крайней мере, да накажется гордым презрением тот, кто коснется нашей чести пред человеками, но Апостол говорит: пусть умру я, если кто уничижит

144

похвалу мою пред Богом; лучше мне умереть, нежели потерять благоволение Божие: «добрее мне паче умрети, нежели похвалу мою кто да испразднит». Возможно ли сию святую ревность о безкорыстном служении Богу и ближним, смешивать с страстию честолюбия? Спросите ваше честолюбивое сердце, каково было бы ему, если бы заставили его почувствовать, что вы худшие из людей одинакаго с вами состояния, что вы первые из всех достойны презрения и осуждения? Но Апостол Павел сие самое чувствование сердца непринужденно исповедует пред целою Церковию: «аз есмь мний Апостолов, и недостоин нарещися Апостол, первый от грешных есмь аз» (1Кор. XV, 9). Если вам кажется невероятным, чтобы столь уничижительное признание столь великаго из Святых могло произойти от внутренняго убеждения: то знайте, что не иная какая причина, как честолюбие же препятствует вам верить тому, что чувствует духовный человек во глубине своего смирения. «Како можете веровати, славу друг от друга приемлюще, и славы, яже от единаго Бога, не ищете» (Иоан. V, 44)? Но возвратимся к Иакову и Иоанну, и снимем некоторыя черты, которыми ознаменовалось в них желание превознести себя над другими. Во-первых, сие желание побудило их к домогательству странному и нимало несообразному с обстоятельствами, в которых они находились. "Даждь нам", говорили они Иисусу Христу, «даждь нам, да един одесную Тебе, и един ошуюю Тебе, сядева во славе Твоей». Но время ли было говорить сие? Пред сим самым говорил им Иисус Христос: «се восходим во Иерусалим, и Сын человеческий предан будет Архиереом и книжником, и осудят Его на смерть, и предадят Его языком и поругаются Ему» (Мк. X, 33). И вскоре надлежало исполниться сему предсказанию. Какая же несообразность! Он идет на место поругания и смерти: а они хотят делить между собою первыя места во славе Его. Настает время подвига: а они просят венца. Надлежало бы просить веры, чтобы не быть ни первыми, ни последними в оставлении Господа своего, когда Он предан будет: а они предлагают странное требование, быть ближе всех к Тому, Котораго вскоре оставят! Не такия же ли запутанности, в разных видах, представляет и ныне желание превознести себя над другими? Домогаются высокаго места: но не примечают пропастей, то есть, опасностей, которыя находятся на пути к нему, или окружают оное. Иной, например, говорит: дайте мне сесть на место правосудия: но не помышляет, что, может быть, место сие обложено сетями клеветы, подкопано мздоимством, что оно ждет не того, кто бы на нем, как на престоле, являл себя в блеске славы, но того, кто бы на нем, как на жертвеннике, принес в жертву справедливости свое спокойствие, свои выгоды, а иногда благоволение многих сильных, чтобы спасти одного безсильнаго. Не многие ли стараются достигнуть сего престола, тогда как готовы бежать от сего жертвенника? Что сказать о том роде честолюбия, котораго нелепость чувствуют некоторые из самых честолюбцев, – о честолюбии тех, которые стараются дойти до священнаго седалища правды путем неправды и святокупства, достигнуть высшей степени в обществе низкими средствами человекоугодия, лести и раболепства? – Не сделаем несправедливости никому из честолюбивых, если скажем всем им без исключения то же, что сказал Первый и Последний Своим искателям первенства: «не знаете вы, чего ищете». Во-вторых, желание превозношения обнаружило в Иакове и Иоанне тот недостаток, что они не довольно вникали в самих себя, в свои способности и в свое внутреннее состояние. Ибо в сем сокровенно их обличает Господь, когда вопрошает притчею: «можета ли пити чашу, юже Аз пию, и крещением, им же Аз крещаюся, креститися» (Мк. X, 38)? Сия чаша Христова есть та самая, о которой Он молился в саду Гефсиманском: «Отче мой! Аще возможно есть, да мимо идет от Мене чаша сия» (Мф. XXVI, 39); то есть, чаша страдания и смерти. Сие крещение Христово есть крещение кровию, пролиянною на кресте. Следственно вопрос, предложенный Иакову и Иоанну, вводит их в испытание самих себя, способны ли они участвовать в страданиях и кресте Христовом. И хотя они, совершенно или несовершенно выразумев сие, провозгласили себя способными, что, по видимому, признал и Господь, когда сказал им: «чашу убо, юже Аз пию, испиета; и крещением, им же Аз крещаюся, креститася» (Мк. X, 39): но последующия события показывают, что Господь обещал только им на будущее время дар участия в Его страданиях, что и совершилось наконец усечением Иакова и заточением Иоанна; в самое же то время, когда они так решительно утверждали, что могут пить чашу Христову, они весьма далеки были от сей возможности; ибо когда Иисус Христос пред сею чашею стоял в молитве, они не могли и единаго часа пребыть с ним во бдении; а когда Иудеи возложили на Него руки, тогда они вместе с прочими, «оставльше Его, бежаша» (Мк. XIV, 50). Таковое незнание себя, и меры своих сил и способностей, есть обыкновенный недостаток людей, коими обладает желание превозношения. Они готовы занять всякое место, которое обещает удовлетворение сему желанию: а того не знают, что, может быть, первый труд, котораго потребует сие место, приведет их в изнеможение, первая опасность обратит в бегство. Спроси себя, ищущий того, что выше тебя, можешь ли ты пить чашу, к которой простираешь руку? Если ты думаешь, что тебе надлежит возсесть у самаго кормила правления обществом: то можешь ли правильно обращать сие великое орудие, и крепко удержать во время бури? Если желаешь быть наименован мужем совета в собрании старейшин: то имеешь ли в себе потребную для сего звания мудрость и дух совета? Если порываешься выйти из круга простых граждан, и вступить в сословие благородных мужей: то подлинно ли благородством духа надеешься ты поддержать себя на ряду с другими, принадлежащими к сему сословию, или одною суетною пышностию и наружным блеском, который только обнаружит то, чего тебе недостает, и, вероятно, истощит то, что имеешь? Чем более кто имеет истиннаго познания о себе: тем менее почитает себя способным устоять в таковом испытании, а потому и приемлет в закон своего поведения правило Мудраго: «высших себе не ищи» (Сир. III, 21). Напротив того, чем усильнее и дерзновеннее кто ищет того, что выше его: тем несомнительнее можно заключать, что он или не испытал

145

себя, или обманулся в сем испытании, и обманет надежду тех, которые будут благоприятствовать исполнению его желания. В-третьих, желание превозношения, воздействовав в Иакове и Иоанне, сопровождалось нарушением мира между Апостолами. «И слышавше десять, начаша негодовати о Иакове и Иоанне» (Мк. X, 41). Евангельская История не изъясняет, какого рода было сие негодование: огорчились ли Апостолы неблаговременным стужением Учителю своему о преимуществах во славе, когда Он приготовлялся и приготовлял их ко вступлению в трудное поприще креста; оскорблялись ли несправедливостию, которая обнаруживалась в том, что из двенадцати, которые равным образом оставили все для Иисуса, и пребыли с Ним в напастях Его, и которым потому всем равно обещаны дванадесять престолов в царствии Его, двое хотят восхитить некий особенный степень славы; или наконец и в прочих десяти действовал тот же дух превозношения, так как некоторые, по видимому, могли представить свои особенныя права на предпочтение прочим, как на пример, другой Иаков то, что он был сродник Господень по плоти, Андрей то, что он первый решился последовать Иисусу (ибо и в одном и том же подвиге важнее подать первый пример, нежели последовать примеру других), – Петр то, что он первый исповедал Иисуса Христа Сыном Божиим. Но как бы то ни было: довольно ясно в наставление наше написано в сей истории то, что между Апостолами никогда не видно было взаимнаго негодования, доколе не являлось между ими желание первенства; но как скоро возникло сие желание, в след за ним открылось и взаимное негодование. Сие значит, что ближайшее порождение духа превозношения и честолюбия есть дух несогласия и раздора. Апостол, предрекая о последних временах, между прочим сказует, что тогда «за преумножение беззакония изсякнет любы многих» (Матф. XXIV, 12). Не много нужно проницания, чтобы усмотреть между нами сие печальное знамение: а с сим вместе можно примечать и то, что из всех беззаконий, едва ли не более всех, изсушается любовь гордостию и честолюбием. Роскошный легко дружится с роскошным; корыстолюбивый, если не в сообществе с корыстолюбивым, то убегает его: но честолюбивый честолюбиваго старается низринуть и истребить, и не оставляет в мире и покое никого, потому что последняя цель его есть видеть всех под ногами своими. Познаем, Христиане, в страстном желании быть выше других, тяжкую и опасную болезнь человеческаго духа и язву общества. Познав же сие, приимем или к исцелению, или к предохранению нашему, и те врачевства, которыми врачевал оную Врачь душ и телес в учениках Своих. «Иисус, призвав их, глагола им: весте, яко мнящиися владети языки соодолевают им, и велицыи их обладают ими, не такоже будет в вас» (Мк. X, 42–43). Первым врачевством против духа превозношения и преобладания должна быть мысль, что это есть дух, свойственный язычникам. Это их несчастие, что они пленяются славою человеческою, потому что не знают славы Божией; усиливаются превознести себя на земли, потому что не имеют упования взыти на небо. Мы ли, Христиане, познав истинную славу, будем гоняться за ложною? Нет, братия! «Не тако да будет в вас». Но как же должны поступать Христиане? Божественный Наставник наш продолжает: «иже Аще хощет в вас вящший быти, да будет вам слуга» (Мк. 10:43). Желаешь ли превосходства и совершенства? старайся преимущественно и совершенно служить благу ближних. Если ты уже выше других по твоему званию; тем более старайся служить благу их, чтобы ты не был ниже своего звания: но если ты и ниже других; также ревностно старайся служить благу их, и тогда никто здравомыслящий не скажет, что ты в низком состоянии; Поелику и высочайшая земная власть, по понятию Христианскому, не иное что есть, как «Божий слуга во благое» (Рим. XIII, 4). Наконец, если, не смотря на сие, ветхий Адам, некогда восхотевший быть яко Бог, еще тоскует в тебе, когда ты умален пред человеками, или, когда ты возвышен пред некоторыми из них, вновь льстит тебе мечтою, что ты можешь быть Божеством над ними: то войди во врачебницу новаго Адама, и приими противу сей древней болезни вечноживотное врачевство. Иисус Христос предлагает тебе во врачевство Самого Себя: «ибо Сын человечь не прииде, да послужат Ему, но да послужит, и даст душу Свою избавление за многи» (Матф. XX, 28). Христианин! Не ужели ты думаешь вознестись выше Христа твоего? «Довлеет ученику, да будет яко учитель его» (Матф. X, 25). Но Божественный Учитель наш, будучи Господь всех, смиряет Себя и служит рабам Своим: кольми паче да смирим себя мы, и послужим друг другу любовию, «честию друг друга больша себе творяще» (Филип. II, 3). Аминь.

23. Слово Благовещения Пресвятыя Богородицы

(Говорено в Благовещенской Церкви Чудова Монастыря; напечатано в собр. 1822, 1835, 1844 и 1848 годов). 1822

Рече же Мариамь: се раба Господня: буди мне по глаголу твоему. Лук. I, 38. Не великия, по видимому, слова, но великое дело в них заключается. И все мы нередко называем себя «рабами», даже рабами человеков, правда не всегда с готовностию на самом деле быть тем, чем себя называем; но иногда и самым делом, даже без нужды и обязанности, раболепствуем человекам. Трудно ли, по видимому, назвать себя «рабом» или «рабынею Господа», Которому мы все, по необходимости, рабы, желаем ли, или не желаем быть и называться таковыми? «Глаголом Его» все сотворено в начале, и доныне, когда ни посылает Он глагол Свой на землю, глагол сей не может возвратиться к Нему тощь. Посему не трудно, кажется, и то, чтобы на посланный от Него глагол ответствовать изъявлением согласия, «да будет по глаголу Его», так как сие уже должно быть непременно. Разсуждая таким образом, без внимания оставили бы многие, а, может быть, некоторые и оставляют без внимания, слова Мариами: но дело, которое открывается в след за ея словами, должно пробудить все внимание каждаго мыслящаго. Во дни творения мира, когда Бог изрекал Свое живое и мощное: "да будет", (Быт. 1) слово Творца производило в мир твари: но в сей безпримерный в бытии мира день, когда Божественная Мариам изрекла свое кроткое и послушное "буди", – едва дерзаю выговорить, что тогда соделалось, – слово твари низводит в мир Творца. И здесь Бог изрекает Свое слово: «зачнеши во чреве и родиши Сына» (Лк. I, 31); – «Сей будет велий» (Лк. 1:32); – «воцарится в дому Иаковли во веки» (Лк. 1:33): но, – что опять дивно и непостижимо, – самое слово Божие медлит действовать, удерживаясь словом Марии: «како будет сие» (Лк. 1:34)? Потребно было Ея смиренное: "буди", чтобы воздействовало Божие величественное: "да будет". Что ж за сокровенная сила заключается в сих простых словах: «се раба Господня: буди Мне по глаголу Твоему», и производит столь необычайное действие? – Сия чудная сила есть чистейшая и совершенная

преданность

Мариами Богу, волею, мыслию, душею, всем существом, всякою способностию, всяким действием, всякою надеждою и ожиданием. Христиане! О если бы каждый из нас, хотя помалу приобщился сей Богодейственной силы, молитвами Преблагословенныя Девы! Се раби Господни, и раби Твои, Мати Господня! Буди нам по образу Твоему! Да будет, братия, пример Пресвятыя Девы наставником нашим в истинной Богу преданности. Преданность Богу есть такое расположение духа, по которому человек всего себя, все, что ему принадлежит, все, что с ним случиться может, предоставляет воле и провидению Божию, так что сам остается только стражем своей души и тела, как стяжания Божия

146

. К сему расположению приготовляет человека внимательное наблюдение над собственными усилиями сделать себя совершенным и благополучным. Желает он сделаться мудрым; образует свои способности; напрягает силы ума; подкрепляет себя силами других избранных умов; составляет себе образ ведения: что же? Между тем, как он старается уяснять для себя в сем образе одну черту, другая в нем затмевается, пресекается, исчезает; по той мере, как расширяет круг своих познаний, за чертою знаемаго еще обширнее открывается область недоведомаго; истина, давно признанная за достоверную, приводится в сомнение вновь открытою истиною; конец самодеятельных изысканий, по признанию безпристрастнейшаго из древних мудрецов, есть открытие того, что человек сам собою ничего не знает. Желает он сделаться добрым; старается познать закон справедливости; возбуждает сердце свое к добродетельным чувствованиям; предприемлет добрыя дела: что же и здесь? Опыт доказывает, что желание быть добрым нередко бывает слабее страсти, влекущей к пороку, и ею побеждается; что познанный закон предлагает добро, но не дает силы творить оное; что добродетельныя чувствования, из жестокаго сердца, как огонь из кремня, высекаются с трудом, а легко угасают, в мягком же сердце, хотя и скоро возгараются, как огонь во льну, но так же тлятся слабо и не долго; что дела, внешнею своею стороною добрыя, со внутренней стороны своей часто бывают осквернены нечистыми побуждениями: своекорыстием, самоуслаждением, тщеславием; что природа человеческая, как принужден был признать в новейшия времена один из самых ревностных почитателей, так называемаго, нравственнаго разума, из самаго корня своего зло производит. По таковым опытам, что могут обещать и усилия сделать себя благополучным? – Где недостает истиннаго блага: там истинное благополучие конечно невозможно. Правильное следствие сих опытов, тщательно и безпристрастно наблюдаемых, должно быть то, что человек потеряет надежду на самого себя, и, если не хочет погибнуть, – Поелику вне действительнаго благополучия, и вне надежды, ничего нельзя найти, кроме погибели, – как бы по необходимости вознесет желание и надежду свою к Богу, и, еще не предвидя, и не предчувствуя, каким образом она может совершиться, предаст себя Ему, как разстроенную собственность, которою владетель располагать не умеет. Начав предаваться Богу, человек встречает другие опыты, совсем противоположные тем, которые имел он, управляя сам собою. Прежде собственныя усилия познать истину едва производили в нем слабый, кратковременный свет, оставлявший по себе сугубую тьму: теперь из самой тьмы, в которой он повергается пред Отцем светов, раждается для него внезапный свет: а если остается

147

он иногда и во тьме, то и в ней познает непостижимую близость Того, Который есть Свет превыше света. Прежде усилия делать добро или совсем подавляемы были в нем злыми склонностями, или производили несовершенное действие: теперь, когда он положил сердце свое в силу Божию, в самой немощи его начинает совершаться сила Божия, разрушающая зло и созидающая благо. Прежде наилучше обдуманныя предначертания его к устроению своего благополучия или не исполнялись, или в самом исполнении оказывались неудовлетворительными: теперь он не делает никаких собственных предначертаний, но со дня на день более усматривает великий чертеж Провидения, по которому, не смотря ни на какия препятствия, – кроме одного препятствия, которое полагало прежде его упорство и неверие, – постепенно устрояется его спасение. Прежде успехи надмевали его, неудачи повергали в уныние, прошедшее терзало раскаянием, настоящее озабочивало, будущее устрашало: теперь и благоприятныя события приемлет он с чистою радостию, потому что видит в них милость и дар Божий, и неблагоприятныя с надеждою, потому что усматривает в них обличение своего недостоинства, наставление к смирению, очищение и приготовление к лучшему; раскаяние не есть уже огнь, пожирающий душу его, но тихий дождь, ее орошающий, потому что он погрузил грехи свои в кровь и воду, истекшую из ребра Спасителева; нет для таковаго человека слишком тяжкой

148

заботы, потому что он всю печаль свою возверг на Господа; нет страха, потому что он живет под кровом Всемогущаго; прошедшее для него не потеряно, настоящее безопасно, будущее верно, – в руках Вечнаго. Прежде в самых делах благоугождения Богу, он суетился, подобно изображенной в Евангелии Марфе, и производил много молвы, не приобретая тем совершеннаго благоволения Божия: теперь, подобно Марии, безмолвен и недвижим, пребывает он у ног своего Спасителя, и, с минуты на минуту наполняясь жизнию слова Его, во глубине души своей обретает свидетельство, что он «избрал благую часть, которая не будет отнята у него» (Лук. X, 42). Таким образом преданность Богу, зачатая от убеждения ума, перераждается в живое чувство сердца; вынужденная, так сказать, уступка того, чего не умели сберечь, превращается в свободное даяние того, что сим единственно способом надеются сохранить; человек повергает себя невозвратно, как убогую лепту, в сокровищницу Божества, не мечтая увеличить ею сокровище Божие, но веруя и уповая, что там она не будет потеряна, и, сколь ни малоценна, употреблена будет, вместе с безчисленными талантами, на созидание живаго храма живому Богу. Говорят, что это значит сложить навсегда руки, сесть, и ожидать своего спасения. Совсем нет! Если кто в самом деле такое составил себе понятие о преданности Богу, и поступает по сему понятию: тот в заблуждении; он предается не Богу, но лености. Человек, не преданный Богу, не тем отличается, что он действует, но тем, что действует по собственной воле, полагаясь на собственный разум; подобно и преданный Богу не тем отличается, что не действует, но тем, что не действует по собственной воле и разуму. Как не преданный Богу может быть в бездействии: так напротив и преданность Богу не исключает действования, – действования по воле Божией и по Духу Божию. Положить талант свой в землю, без сомнения, не то, что положить его в руку торжника

149

. Ты отдал сокровище свое в искусныя и верныя руки; ты себя обезпечил: но сверх того можешь сему самому торжнику предоставить и свои руки, дабы он употребил их по своему искусству к совершению своих оборотов; и тогда получишь сугубое приобретение. Так желающий стяжать душу свою, предает сие сокровище Искупителю душ, и успокоевается в Нем верою, надеждою и любовию: но в тоже время сему всеобщему Стяжателю все свои способности и силы представляет в деятельныя орудия к совершению великаго оборота, чрез который ценою земнаго, тленнаго, ничтожнаго должно быть приобретено небесное, нетленное, Божественное. Если после сего найдет еще кто нужным спросить, почему собственно для усовершения и облаженствования человека требуется преданность Богу? вот ответ: – по тому, что человек потерял совершенство и блаженство, похитив себя у Бога, Который не только, по всеобщему праву Вседержителя, обладал им, но и особенно усвоил его Себе, положив на нем Свою печать, – Свой образ. Собственная воля твари отторгла третию часть неба, и зажгла в ней ад; собственная воля заразила природу человеческую грехом и смертию, и весь мир проклятием; и дотоле не престанет произраждать все виды зла, доколе не будет всецело предана Богу, Который един силен вновь проникнуть ее благословением, жизнию, святынею и блаженством небесным. Посему слово Божие часто напоминает нам о сей преданности, в отношении ко внутреннему и внешнему, ко временному и вечному. «Открый ко Господу путь твой и уповай на Него, и Той сотворит» (Псал. XXXVI, 5). «Приближи ко Господу дела твоя, и утвердятся помышления твоя» (Притч. XVI, 3). «Смиритеся под крепкую руку Божию, да вы вознесет во время, всю печаль вашу возвергше нань, яко Той печется о вас» (1Петр. V, 6–7). «Отче наш! Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли» (Матф. VI, 9–10). Все великое, что представляет нам слово Божие, совершилось великою преданностию Богу. Кто не знает Авраама и его великой жертвы? Как возмог он поднять смертоносную руку на сына, о котором получил потомственныя обетования? Как не усомнился он? Как не сказал Богу: не Ты ли, Господи, обещал, что «во Исааке наречется» мне "семя" (Быт. XXI, 12)? Где же будет сие семя, когда отрок Исаак сгорит на жертвеннике? Патриарх не имел в сие время ни помышления, ни желания, ни действия собственнаго; все предал он Богу, «паче упования во упование веруя» (Рим. IV, 18); и таким образом и вожделенную жертву принес, и вожделеннаго сына не лишился, и благословение над собою усугубил. «Воистинну», сказано ему, «благословляя благословлю тя, и умножая умножу семя твое.., и благословятся о семени твоем вси язы ́цы земнии» (Быт. XXII, 17–18). Таким образом преданность есть лучшая Богу жертва и вернейший залог Его благословений. Кто не слыхал о Иове, котораго добродетель проповедывал Сам Бог пред собранием небесных сил? Но в чем состоит сила его добродетели, если не в преданности Богу, Котораго непостижимым судьбам с благодарностию предал он себя, и детей, и богатство, и здравие, и чрез то соделал ничтожными все усилия врага добродетели и блаженства человеческаго? «Господь даде, Господь отъят: буди имя Господне благословено» (Иов. I, 21). Такая преданность Богу есть безопасная ограда от всех искушений. Посмотрите и на Моисея в ужасную минуту, когда пред ним море, а за ним войско Египетское. Народ вопиет к Богу; ропщет на вождя: но что вождь? Он не приготовляет народ к брани, не ищет пути к бегству, не воздвигает чудодейственнаго жезла, не произносит даже ни одного молитвеннаго слова к Богу. Что сие значит? – Он предался Богу, и вводит народ в сию преданность: «Господь поборет по вас, вы же умолкните» (Исх. XIV, 14). Все умолкло: но молчание сие громко раздалось на небесах, и подвигло чудодейственную силу Божию. «И рече Господь к Моисею: что вопиеши ко Мне? рцы сыном Израилевым, и да путешествуют.., и да внидут сынове Израилевы посреде моря по суху» (Исх. XIV, 15–16). Здесь видно, что преданность Богу есть самая крепкая и действенная молитва. Но, – чтобы вкратце сказать все для Христианина, – чем начинается высочайшее дело Христово? – Преданностию Сына Божия воле Бога Отца Своего. Се иду «сотворити волю Твою, Боже» (Псал. XXXIX, 9), глаголет Он, нисходя к воплощению. Чем оканчивается сие дело? – Тою же преданностию. «Не якоже Аз хощу, но якоже Ты» (Матф. XXVI, 39). «Отче, в руце Твои предаю дух Мой» (Лук. XXIII, 46). Итак преданность Богу есть и начало, и совершение Христианства и вечнаго спасения. Заключим сие учение увещанием, которым Церковь заключает большую часть молитвенных провозглашений, дабы непрестанно питать в нас дух преданности, которым дышет и живет истинное Христианство:

«пресвятую, пречиcтую, преблагословенную, славную Владычицу нашу Богородицу и приснодеву Марию со всеми Святыми помянувше, сами себе, друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим»

. Аминь.

24. Слово в день Святыя Пасхи

(Говорено в Успенском Соборе апреля 2-го дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1822

Христос воскресе! Сколь ни много уже раз повторяли мы ныне, но и еще не утомляемся повторять, уповаем же, что и вы не утомляетесь так часто слышать одно и тоже слово: «Христос воскресе!» Какое чудесное слово! Как изменяется от него вид всего, что существует! До сих пор многие из человеков знали только землю, на которой они являются на краткое время, и вскоре скрываются, неизвестно, куда; иные нечто еще слыхали об аде, как о пропасти, которая всех угрожает поглотить, и никого не отдает обратно; не многие помышляли о небе, как о таком горнем жилище, к которому лествицу только во сне видел некто, и только такую, по коей видны были восходящие

150

Ангелы Божии, а человеков не примечено. Теперь, когда «Христос воскресе», чем оказывается земля? – Она есть разсадник для неба; кратковременная и разрушением оканчивающаяся жизнь человека в теле, – скажем словами то, что наблюдаемый между нами при взаимном изъявлении радости воскресения обряд выражает вещию, – жизнь человека в теле есть начинающаяся жизнь птенца в яице, которому, по сокрушении скорлупы, открывается высший и обширнейший круг жизни; надобно только, чтобы зародыш птенца объят, проникнут и возбужден был теплотою крови матерней; то есть, надобно, чтобы зародыш небесной жизни в человеке объят, проникнут и возбужден был животворящею силою крови Христовой. Теперь, когда «Христос воскресе», и когда Ему, яко Богочеловеку, «дадеся всяка власть на небеси и на земли» (Матф. XXVIII. 18), не только небо сделалось досязаемым, но даже соединилось с землею так, что трудно найти между ими предел и различие; ибо и на земли является Божество, и на небеси человечество; Ангелы, которых Иаков видел восходящих и нисходящих по лествице небесной, теперь сонмами ходят по земли, как вестники Сына человеческаго, Который владычествует на небеси. Что и ад после того, как, по сошествии во ад, «Христос воскресе»? Крепость, в которую под видом пленника вошел победитель; темница, у которой врата сокрушены, и стражи разсеяны; вот подлинно, по изображению Христову, чудовище, которое поглотило сверженнаго с корабля Пророка; но, вместо того, чтобы пожрать и истребить его, сделалось для него другим, хотя не столь покойным, кораблем, чтобы вынести его на брег жизни и безопасности. Теперь становится понятным, как надеялся некто чрез самый ад пройти безопасно: «аще и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси» (Псал. XXII, 4), – Ты, Который для нас сшел с неба

151

, подобно нам, ходил по земли, и, подобно нам, низшел в сень смертную, дабы и оттоле проложить Твоим последователям путь во свет жизни. Наконец, и нас самих не иными ли уже, противу прежняго, соделало воскресение Христово? – Поверим одному из верных свидетелей воскресения Христова, что и нас оно переродило, если не самым действием, по крайней мере, надеждою. «Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа», восклицает Апостол Петр, «Иже по мнозей Своей милости порождей нас во упование живо воскресением Иисус Христовым от мертвых» (1Петр. I, 3)! Но, если мы порождены воскресением Христовым только еще «во упование»; а за нашим упованием следует упование и всея твари, «чаяние бо твари откровения сынов Божиих чает» (Рим. VIII, 19): то все чудеса, которыя произвело воскресение Христово, суть только еще начатки дальнейших чудес, которыя оно будет открывать в продолжении, особенно в конце времен, и даже в безконечной вечности. По сим неистощимым чудесам совершившимся, и долженствующим совершиться

152

, воскресение Христово есть для нас источник размышления, созерцания, удивления, радости, благодарности, надежды, всегда полный, всегда новый, сколь ни давно, сколь ни часто из него почерпаем; оно есть вечная новость. И по сему-то, сколь ни уверены мы друг о друге, что каждому из нас известно воскресение Христово, еще однако желаем тысящекратно возвещать друг другу, как неслыханную весть, яко «Христос воскресе»; сколь ни удостоверены в истине сего события, засвидетельствованнаго очевидцами Воскресшаго, доказаннаго знамениями и чудесами, не оспоримаго врагами Христианства, еще однако жаждем слышать подтверждение, яко «воистинну воскресе Христос». Если слово есть пища, по реченному, яко «не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих, жив будет человек» (Втор. VIII, 3): то слово о воскресении Христовом, подобно манне, как изображает ее Премудрый, есть «хлеб всякое услаждение в себе имеющий, и ко всякому сличный вкушению» (Прем. XVI, 20). Изнурен ли ты грехом, и алчешь правды? Прииди, насыщайся: «Христос воскресе, Иже предан бысть за беззакония наша, и воста за оправдание наше» (Рим. IV, 25). Утомлен ли ты безотрадным игом закона, и желаешь прейти от сего рабства в благодатную свободу? Приступи, вкуси пасху, тобою желаемую: «ибо пасха наша за ны пожрен бысть Христос» (1Кор. V, 7); «свободою убо, еюже свободи нас Христос, стойте, и не паки под игом работы держитеся» (Гал. V, 1). Недугуешь ли ты страхом смерти? Приими врачевство против сей болезни: «Христос воста от мертвых, начаток умершим бысть» (1Кор. XV, 20). Изнемогаешь ли во брани противу врагов твоего спасения? «Вкуси добраго глагола» (Евр.6:5) воскресения, и в нем победоносной «силы грядущаго века; воскреснет Бог, и расточатся врази Его» (Пс. 67:2)! Прельщает ли тебя ложный вкус душевный, и побуждает искать пищи желаниям в тленных и суетных вещах мира? Исправь оный причастием силы воскресения: «аще воскреснусте со Христом, вышних ищите, идеже есть Христос, одесную Бога седя» (Кол. III, 1). Или уже и «возжадала душа твоя к Богу крепкому, живому», и томится желанием, «когда приидешь и явишься лицу Его» (Псал. XLI, 3)? Живое упование воскресения утолит томление сея жажды, и сохранит самую жажду, яко здравую и спасительную, представляя уму, что «егда Христос явится, живот ваш, тогда и вы с Ним явитеся в славе» (Кол. III, 4). Видишь, христианин, какое обилие, какое разнообразие духовной пищи представляет нам Пасха наша, воскресший Христос. Питается ли теперь ею душа твоя? Действительно ли «вкушаешь» ты, «яко благ Господь» (Пс.33:9)? Ощущаешь ли в себе внутренно силу Воскресения Христова, разрешающую от грехов, и от проклятия за них, низлагающую страсти и похоти ветхаго человека, созидающую в тебе сердце чистое, и дух правый обновляющую во утробе твоей, подкрепляющую тебя в вере и надежде, воспламеняющую любовию к Жизнодавцу? Или при самой трапезе Господней ты гладен и жаждущ, и душа твоя не услаждена и пуста? – Впрочем, не хотим чрез сие испытание привести тебя в смущение и уныние. Нет! Хотя печаль, яже по Бозе, спасительна: но теперь не время печали, а радости, которая также может иметь свое спасительное действие: «ибо радость Господня, сия есть сила наша» (Неем. VIII, 10). И так, вкусил ли ты благости Воскресшаго? «Да возрадуется душа твоя о Господе» (Псал. XXXIV, 9), и сия радость да подвигнет тебя к теснейшему с Ним соединению. Не вкусил ли еще ты благости Его? Все однако возрадуйся, что Он не отлучает тебя от сего вкушения, но и призывает к сему, дая тебе слышать благовестие Своего воскресения, и быть между собравшимися во имя Воскресшаго, где по обетованию Своему и «Он посреде их» (Матф. XVIII, 20). Если чувствуешь себя и недостойным радости: возрадуйся о той дивной благости, которая и недостойнаго не отчуждает от участия в радости. Радость же о воскресении Господа нашего да введет во всех нас и силу воскресения Его живоносную и спасительную. «Ибо радость Господня, сия есть сила наша». Аминь.

25. Слово при освящении храма Живоначальныя Троицы, созданнаго тщанием княгини Евдокии Николаевны Мещерской, и при открытии основаннаго ею, Высочайше утвержденнаго Борисоглебскаго женскаго общежития

(Говорено мая 4 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1822

Аще кто Божий храм растлит, растлит сего Бог: храм бо Божий свят есть, иже есте вы. 1Кор. III, 17. Слава Богу «дивному во святилище Своем»! Еще место соделалось Святым и Божиим; еще отверзлось небо на земли; еще дано прибежище молитвам; еще явился престол Благодати. Некогда во всей вселенной был один только храм истиннаго Бога; и был некто, который восхищался от одной мысли, что он может идти в дом Господень: «возвеселихся о рекших мне: в дом Господень пойдем» (Псал. CXXI, 1). Как не радоваться теперь, когда, так сказать, дом Божий приходит к нам из невидимаго вездесущия Божия, чтобы нам ближе было приступать к Богу? Давид, возжелав создать храм Богу, клялся не иметь покоя, доколе не найдет места угоднаго Богу: «клятся Господеви, обещася Богу Иаковлю: Аще дам очима моима сон, и веждома моима дремание, и покой скраниама моима, дóндеже обрящу место Господеви» (Псал. 131:2, 4–5); а до самого создания храма и дожить ему не суждено было. Как приятно сердцу, которому не только желание создать храм Богу, но и совершение сего желания даровано, – как приятно пред Богом сердца успокоиться в любви и благодарности! Есть ныне здесь и еще радость. Вместе с обновлением сего дома Божия, обновляется близ его дом Богоугоднаго жительства; так что радость благочестия получает новое пространство, соединяясь с радостию человеколюбия, и радость человеколюбия приемлет освящение от радости благочестия. Знамение во благо сотворил Бог, устроив сие таким образом: благо убогим, когда они видят себя у Бога. Соединим каждый свою радость в общее славословие. Благословен, дающий благия желания, укрепляющий в намерениях, устрояющий исполнение! Благословен «Бог, приближающийся» к нам Своею благодатию, когда мы не могли бы приближиться к Нему по нашей немощи и недостоинству! Благословен «Отец сирых и Судия вдовиц, Бог во святом Своем жилище», Который «вселяет одиноких в дом» (Псал. LXVII, 6–7), Который, даруя пришельцам обитель, ищет в них обители Себе Самому! Впрочем, сколь ни чист источник нашей радости пред Богом, нам заповедано и «радоваться» Господу «с трепетом» (Псал. II, 11). И естественная осторожность побуждает, с радостию о желанном приобретении соединять заботу о том, как беречь и как употреблять приобретенное. И от Апостола слышим грозное слово на того, кто не сохранит столь драгоценнаго приобретения, как храм Божий: «аще кто Божий храм растлит, растлит сего Бог». И так великое внимание потребно на то, чтобы пользоваться храмом Божиим, и не повреждать его. Обыкновенно потолику бережем вещь, поколику знаем ея достоинство. Посему Апостол, убеждая не разорять храма Божия, указывает на его достоинство, которое называет святостию: «храм бо Божий свят есть». Мысль о святости храма Божия он находит столь очевидною, что для удостоверения в ней не присовокупляет ничего, а самую сию мысль полагает в основание удостоверения. В самом деле, что храм Божий должен быть свят, сие столь же свойственно думать, как то, что день должен быть светел. День без света не был бы днем: храм без святости не был бы храмом, но или простым домом, или даже капищем. Но что такое свет дня? Что такое святость храма? – Здесь под очевидностию скрывается тайна, которой иные не проникают, и либо в неведении остаются, либо уклоняются во мнения погрешительныя, и даже иногда, как говорит Апостол, «елика не ведят, хулят» (Иуд. X). Некоторые, на пример, особенную святость храма полагают в древности его, или находящихся в нем священных вещей. Почтенна древность, и мысль о ней величественна; в ней созерцаем мы образ вечности, которая сама в себе превышает наше созерцание: почему и Сам Бог в видении Пророческом является в образе, и нарицается именем «Ветхаго деньми» (Дан. VII, 9). Однако мысль о святости храма отнюдь не должна быть смешиваема с мыслию о древности. Храм Соломонов был нов, когда Бог явился Соломону

153

, и сказал: «освятих храм сей, егоже создал еси» (3Цар. IX, 3): храм сей был древен, когда сей же Бог предал его язычникам на осквернение и разрушение. Горница Иерусалимская соделалась первым новым храмом Христианским, по вознесении Господнем: но когда в ней получили Апостолы излияние Святаго Духа, тогда, без сомнения, она имела в себе несравненно более святости, нежели древний в то время храм Иерусалимский. Чтобы взойти к истинному и общему началу святости, принадлежащей храму Божию, должно вспомнить, что первый создатель святаго храма (который назван тогда скиниею, Поелику был устроен по подобию шатра, так как и народ Божий в то время обитал в шатрах, странствуя в пустыни), – что создатель сего храма был Сам Бог; что чертеж сего перваго храма принесен был с небес, как заповедано Моисею: «виждь, да сотвориши по образу, показанному тебе на горе» (Исх. XXVII, 8); что по сему же самому образу, только с новым великолепием, создан после храм Соломонов; что наконец после того, как с Христианством открылось, представленное прежде в чувственных видах, поклонение Богу духом и истиною, храм Христианский содержит ту же святыню в духе и силе, которая в храме Моисеевом или Соломоновом представлена была в образе и явлении. Что же было источником святыни в храме Моисеевом и Соломоновом? – Омовение и помазание, употребительныя и в древности, как ныне составляли

154

только приготовительное освящение; самая Святыня ознаменовывалась тогда, когда чудесный облак осенял скинию или храм; когда небесный огнь нисходил на жертвы, словом, когда являлось присутствие Всемогущаго Бога. Так святыню храма изъясняет Соломону Сам Бог: «освятих храм сей, егоже создал еси». – Но как, Господи? – «Еже положити имя Мое тамо во веки, и будут очи Мои ту, и сердце Мое во вся дни» (3Цар. IX, 3). Посему и ныне в совершительном действии освящения возвещается присутствие Божие, когда возглашается вратам, чтобы оне «возвысили верхи свои, да внидет Царь славы» (Псал. XXIII, 7). И так глубокое основание святости храма Божия есть присутствие Божие во храме, таинственное и непостижимое, но тем не менее истинное и действительное. «Господь Сам во храме святем Своем» (Псал. X, 4). Напрасно люди, которые думают мудрствовать выше, нежели учит премудрость Божия, говорят, что им не нужно искать присутствия Божия во храме, потому что они познали вездесущие Божие. Что вы говорите? Разве Бог не знает Своего вездесущия? Не сказал ли Он чрез Пророка: «небо престол Мой, земля же подножие ног Моих; кий дом созиждете Ми, и кое место покоища Моего» (Иса. LXVI, 1)? Не ужели Он забыл о сем вездесущии Своем, когда Сам сказал Соломону о храме: «будут очи Мои ту, и сердце Мое во вся дни!» Конечно никакое особенное место не нужно для вездесущия Божия: но для ограниченности человеческой нужно, по крайней мере до некотораго степени усовершения, иметь известный предел, где бы совершалось прикосновение к безпредельному. Знаем и мы, что будет некогда «святый град», в котором не «видно будет храма; Господь бо Бог Вседержитель храм ему есть» (Апок. XXI, 22). Но град сей должен «снити от Бога с небеси» (Откр. 21:10): не созиждет его надменное мудрование человеческое, которое мнимым познанием вездесущия Божия хочет разрушить храм Божий; ничего не созиждет оно, кроме Вавилона. Может быть, найдутся и такие, которые скажут: как найдем мы во храме присутствие Божие, когда оно уже не является ни в облаке осеняющем, ни в огне сходящем с неба? Таковым ответствуем на сие словом Христовым: «аще знамений и чудес не видите, не имате веровати» (Иоан. IV, 48)! Как-бы так сказал Он: бедные маловеры! Вы все требуете, чтобы вера ваша питаема была непрерывными видимыми чудесами, подобно как слабыя растения сохраняют искуственною теплотою, вместо естественной солнечной. – Теперь уже не зима, или хладная древняя ночь; теперь лето Господне приятно, и ясный день спасения. Не то уже время, когда надлежало слабое растение веры сохранять и живить силою внешних чудес, время уже вере вашей, живой во Иисусе Христе, без внешних подпор укрепляться, и самой производить чудесные плоды. Веруйте, не требуя видимых чудес, и вы увидите несравненно высшей степени чудеса невидимыя. На что вам Синайские громы, когда вы слышите здесь в Евангелии живое слово живаго Бога? На что вам облак осеняющий, в котором древние, как говорит Апостол, «крестились в Моисея» (1Кор. X, 2), когда здесь имеете вы крещение, облекающее вас во Христа, и осенение от Духа Святаго? На что вам огнь, ниспадающий с неба и поядающий кровавыя жертвы, когда здесь есть Божественный огнь, нисходящий на безкровную жертву, и ее, не разрушая, превращающий в Божественную плоть и кровь, в пищу жизни вечной? Найдите только здесь хотя одну общую молитву верных; и тогда вы нашли здесь истинное

155

присутствие Божественнаго Спасителя, по Его непреложному обещанию: «идеже еста два или трие собрани во имя Мое, ту есмь и Аз посреде их» (Матф. XVIII, 20). Веруйте присутствию Его: и тогда, если нужно будет, Он покажет вам Свое присутствие и видением, как показал многоразлично многим, начиная от посещения Апостольской храмины, дверем затворенным. Но без нужды не домогайтесь видения: «блажени не видевшии, и веровавше» (Иоан. XX, 29). Христиане! В какой бы то ни было сокровенности, только, если мы имеем во храме такое сокровище, какого драгоценнее и небеса не имеют, то есть, святое и благодатное присутствие Божие: то с каким вниманием, с каким благоговейным страхом должны мы здесь обращаться, чтобы оное не было у нас отнято, чтобы не было сказано и нам, как некогда сказано поклонникам дома Божия в Иерусалиме: «се оставляется вам дом ваш пуст» (Лук. XIII, 35)! Вы стоите здесь пред Богом: точно ли стоите вы непоколебимо в Его присутствии, не убегает ли мысль ваша за стены храма, не обращается ли сердце ваше от Бога к тварям, хотя и в доме человеческом вы почитаете неприличным оставить господина, и предпочтительно пред ним обращаться с рабами? Берегитесь, чтобы Великий Владыка сего высокаго дома в свою чреду не отвратился от вас, как вы от Него, и чтобы не остался для вас дом сей пуст. Вы участвуете здесь в молитвах: изрекает ли внутренно дух ваш то, что внешно говорят уста? Чувствует ли сердце, что слышит ухо? Или вы думаете, что Бог будет внимать молитве, которой вы сами не внимаете? Берегитесь, чтобы дом молитвы не остался для вас пуст. Что убо сотворим, предстоящие во храме, что сотворим, дабы не нарушить святыни храма? – Каждый из нас должен пещись о созидании, об освящении, о святом употреблении в общем храме своего собственнаго храма Богу. Ибо, говорит Апостол, «храм Божий свят есть, иже есте вы» (1Кор. III, 17). То есть, вы признаете, что храм Божий свят, и что раздражает Бога тот, кто нарушает святыню его; но сей храм – вы. Если святыня его не имеет инаго начала, кроме Бога, то

156

не имеет иной цели, кроме вас

157

; в вас открывается дух, заключенный в образах его; в вас постигается значение знамений его. «Вы есте церкви Бога жива» (2Кор. VI, 16). Тайна глубокая, «сокровенная», как говорит тот же Апостол, «от век и родов» в Боге и «ныне являемая только святым Его, иже есть Христос в вас» (Кол. I, 26–27)! Тщетно усиливались бы мы немотствованием плотскаго языка изъяснить духовныя и Божественныя чудеса, заключенныя в сей тайне. Не пытливостию, но верностию приобретается открытие тайны. Будем верны в том, что уже открыто нам: так приготовим себя и к высшему откровению сокровеннаго. Тебе уже сказано, что ты храм Божий: примечай же все, что есть, и что совершается, во храме Божием, и сообразно с сим располагай себя, и наипаче свою внутренность. Видишь здесь изображения дел Божиих и Святых Его: наполняй и ты ум твой и память, яко духовными образами, назидательными помышлениями о великих делах Божиих, и о Богоугодных делах Святых Его. Видишь светильник пред святым изображением: старайся, чтоб и в тебе святыя помышления о Боге раждали свет веры, и возжигали огнь любви к Богу. Видишь курение кадила: «да исправится молитва» твоя, «яко кадило, пред Богом» (Псал. CXL, 2). Слышишь слово Божие: внимай так, чтобы оно «вселилось в тебя» (Кол. III, 16), чрез учение и вразумление себя самого. Слышишь пение во славу Божию: «воспевай» и ты «в сердце твоем Господеви». Видишь Священнослужителей предстоящих Престолу Таин, и возвещающих, что мы «изобразуем» собою «Херувимов», предстоящих Животворящей Троице: «отлагай» же и ты «житейския попечения»

158

; «да молчит» в тебе «все плотское»

159

, и да навыкнет дух твой с Давидом «зреть Господа пред собою выну» (Псал. XV, 8). Тако, братия, «приходя», здесь «ко Христу, камени живу», и «сами зиждитеся в храм духовен, святительство свято, возносити жертвы духовны, благоугодны Богови Иисус Христом» (1Петр. II, 5). Со Апостолом «молю вы, братие» и сестры, «щедротами Божиими, представите телеса ваша жертву живу, святу, благоугодну Богови, словесное служение ваше» (Рим.12:1). Аминь.

26. Слово в день Святителя Николая

(Говорено в Николаевском Перервинском Монастыре, маия 9 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1822

Поминайте наставники ваша, иже глаголаша вам слово Божие, ихже взирающе, на скончание жительства, подражайте вере их. Евр. XIII, 7. Сие пишет Апостол Павел к Евреям, то есть, к обратившимся в Христианство из Еврейскаго народа, и вероятно, к тем, которые жили в Иудее. Посему догадываться можно, что наставники, которых он имел в мыслях, суть именно Апостолы Иаков, брат Иоанна, и Иаков, брат Господень. Первый из сих скончался от меча, подъятаго на Церковь Иерусалимскую Иродом; а второй пострадал от Иудейскаго первосвященника Анны и его скопища. Естественно, что дети Церкви с горестию воспоминали столь бедственную потерю столь великих наставников. Сие-то расположение духа исправляет и возвышает Апостол, поучая воспоминать кончину благочестивых наставников не с печалию, но с благоговением, не для оплакивания, но для подражания. «Поминайте наставники ваша, иже глаголаша вам слово Божие, ихже взирающе на скончание жительства, подражайте вере их». Поелику Апостолы говорили то, что подаваемо было им от Духа Святаго: то послушныя дети Церкви наставления их принимали как законы, и слово их обращали в дело. Отсюда обыкновение торжественно воспоминать отшедших к Богу наставников Христианских, и, когда уже не поучают они словом, поучаться их примером. Иные наставники просияли словом мудрости

160

, иные иными дарованиями духовными, на пользу Церкви. Воспоминаемый ныне наставник, Святитель Николай, ознаменовал себя преимущественно сильною верою и ревностию по вере. Вспоминайте же его так, чтобы при том поучаться, и самым делом подражать его «ревности по вере». Ревность есть духовный огнь. Как мудрость светит в уме, как любовь согревает сердце: так ревность, сложное действие оных двух сил, воспламеняет все существо, в котором она есть. Она является в нем напряженною деятельностию, которая все, что может ей покориться, могущественно направляет к своей цели, – способное к очищению очищает

161

, смешенное разделяет, нечистое и тленное разрушает, противоборствующее отражает и разсыпает. Так ревность Самого Бога изображает Апостол, когда называет ее «ревностию огня, поясти хотящаго сопротивныя» (Евр. X, 27). По сему образу, ревность человека в отношении к вере есть такое качество и расположение духа, по которому человек с пламенным желанием и живейшею деятельностию старается, истинную веру, которую он познал и возлюбил, сохранить, распространить, очистить от примешения суеверий и соблазнов, и врагов ея или умягчить и обратить, или довести до невозможности вредить ей. Ревность по вере есть «алчба и жажда правды» (Мф.5:6) в вере, которая поколику обретает веру правую, потолику насыщается и блаженствует; а когда или не обретает правыя веры, или видит ее ослабляему нерадением ложных Христиан, колеблему раздорами, угрожаему бедами, тогда «снедает» (Иоан. II, 17) самого ревнителя. Соломон, изображая сию огненную или снедающую силу ревности, говорит: «жестока, яко ад, ревность» (Песн. VIII, 6). Аду ее уподобляет не потому, чтобы она хотела кого либо низринуть во ад; – ибо сего не может быть от истинной ревности, Поелику в составе ея есть любовь; – но или потому, что она, видя возлюбленныя творения Божия на пути ко аду, и с живейшим состраданием представляя себе погибель, им предстоящую, сама в себе чувствует их ад; или потому, что ревность, с избытком растворенная любовию, готова бывает разделить даже адскую участь с теми, по которых ревнует, дабы облегчить участь сию для них, и своею опасностию исхитить их от опасности. Так Апостол Павел, ревнуя по Израильтянах «ревностию Божиею», побужден был сказать, что он «молилбыхся сам отлучен быти от Христа по братии своей» (Рим. IX, 3), то есть, дабы они во Христа уверовали. По сему и подобным примерам, некоторые, может быть, думают, что сия святая ревность не есть общая и всегдашняя обязанность, но дар, низпосылаемый благодатию не многим, на некоторые особенные случаи, когда необыкновенныя опасности веры требуют необыкновенных усилий для ея сохранения и утверждения. Подозрением в сем образе разсуждения не касаемся мы тех, которые охладели в вере до такой степени, что не исполняют и обыкновенных, всеми признанных, ея обязанностей: как искать ревности по вере у тех, у которых и самой веры в делах найти не можно? Нет ли таких, которые чтят веру, желают, и употребляют некоторыя усилия исполнять ея обязанности, поколику знают их, но у которых ни в исчислении должностей, ни в списке добродетелей не найдешь имени ревности? Не думают ли, что нам нет нужды в ревности Павла, когда мы не назначены сражаться с упорством Иудеев, ни в ревности Моисея, или Финееса, или Илии, когда мы не живем среди мерзостей язычества? Конечно, не всякому быть Моисеем или Финеесом, Илиею или Павлом; когда и Моисей в известное время не мог быть Финеесом, ни Финеес Моисеем. Но если Моисей в одном, а Финеес в другом случае, спасли целый народ Божий своею ревностию: не лучше ли было бы еще, когда бы таких ревнителей было более? А из сего уже и видно, что если святая ревность не есть необходимая обязанность, по крайней мере она есть желательная добродетель. Но осмотримся внимательнее, не найдем ли мы ревности и между необходимыми нашими обязанностями. Что может быть необходимее и повсемственнее обязанностей, которыя Сам Бог возложил на нас десятью заповедями? Здесь ищу я закона ревности, и сие искание нет нужды простирать далее первой заповеди. «Аз есмь Господь Бог твой; да не будут тебе бози инии»: слышите ли вы в сих словах, вместе с заповедию веры и любви, заповедь ревности? Вслушайтесь разборчиво. Когда небесный Законодатель провозглашает Себя «Господом» и «Богом»: Он возвещает Свою власть, и требует нашей покорности; возвещает Свое величие, и поставляет нас в благоговение пред Ним. Когда же «не стыдится», как выражается в сем самом предмете Апостол, «нарицаться» Господом и «Богом нашим» (Евр. XI, 16): что являет Он нам в Себе, как не любовь, и что возбуждает в нас к Себе, как не любовь? Ибо что может быть полнее любовию от лица говорящаго, что любезнее для слышащаго, как сказать, как услышать говорящаго: «Я есмь твой». И так вот заповедь любви. Но что далее? «Да не будут тебе бози инии, разве Мене». Что сие значит, как не то, что Бог, постановив между Собою и человеком союз любви, желает укрепить его и возвысить до такого совершенства, чтобы любовь сия исключала всякую другую любовь, которая с нею не согласна, и ей не подчинена, или, что тоже, открывает Свою ревность, и ревность нам заповедует? И так вот заповедь ревности. Изъяснение сие не вымышлено, а дано Самим Творцем закона, в продолжении десятословия: «Аз бо есмь Господь Бог твой, Бог ревнитель» (Исх. XX, 5). Из сего не трудно усмотреть, как то, что обязанность, быть ревностным по Боге и по вере в Него, лежит на каждом человеке, так и то, что обязанность сия простирается на все времена и случаи: Поелику заповедь ревности неразрывно связана Высочайшим Законоположником с заповедию любви к Богу, которая никогда никакому исключению подвержена быть не может. Но дабы ближе в самом действии усмотреть, как далеко может и должна простираться святая ревность, вопрошаю: должно ли быть ревнительну по таком Богослужении, которое хотя и было правильное и Богом установленное, но, по Его же судьбам, уже начало терять свое достоинство и значение, и вскоре совершенно должно быть разрушено? Как многия души, не воспламененныя Божественным огнем, подумали бы, что оне, не нарушая своих обязанностей, с хладным равнодушием смотреть могут на какое бы то ни было уничижение такого Богослужения! Не подумают ли некоторые, что в таком случае ревность была бы даже неуместна и неразсудительна, усиливаясь подкреплять то, что непременно должно быть разрушено? Примечайте же здесь, как много может обмануть нас мнимое благоразумие, лишенное живаго чувствования сердечнаго, или лучше сказать, нерадение, прикрытое видом благоразумия. Не так мыслил, не так поступал Тот, Который есть самая Премудрость, и вместе самая Любовь, и потому, чистейший образец ревности. Иерусалимское Богослужение, состоявшее из теней и гаданий, должно было прекратиться, когда явился Иисус Христос, Свет теней и разрешение гаданий; и самому храму вскоре надлежало быть предану язычникам для конечнаго разрушения. Но что в сие время чувствовал, что сказал, что сделал Иисус Христос, когда увидел во храме недостойное храма? Он чувствовал то, что изображено у Пророка: «ревность по доме Твоем снедает Меня. Не творите», говорил Он, «дома Отца Моего домом торговли». И самым делом «изгнал» продающих из храма (Иоан. II, 14–17). Видите, Христиане, пример святыя ревности в таком случае, по которому должно заключить, что и каждому из нас не будет недостатка в случаях к подвигам ревности. И сей образ ревности показан точно всем: ибо Иисус Христос поступил в сем случае, не яко принадлежащий храму, по особенной к нему обязанности, Поелику известно, что Он никогда не поставлял Себя в такое положение, но во всех случаях, для исполнения обязанностей установленнаго Богослужения, даже очудодействованных Им, отсылал к Священникам; Он действовал здесь по свободной, всеобщей ревности. И так, Христианин, если ты веруешь, и желаешь быть верен твоей вере: то надлежит тебе быть и ревнителем по вере. Не отрицайся от сего тем, что ты не видишь врагов веры, и не встречаешь предметов ревности. Иисус Христос нашел предмет ревности в самом храме истиннаго Бога. Встречается и в истинной Церкви Христианской то, что ревностнаго Христианина снедает ревностию. Можно ли равнодушно видеть многих из чад веры, живущих в таком неведении о том, во что они веруют, что им точно можно сказать сказанное Самарянам: «вы кланяетеся, егоже не весте» (Иоан. IV, 22)? Если Бог даровал тебе истинный свет веры и разумение тайны Христовы: то возревнуй по таковых со Апостолом «Божиею ревностию» (2Кор. XI, 2), и «болезнуй» спасительною болезнию, «дондеже вообразится» в них "Христос" (Гал. IV, 19). Не встречаем ли Христиан, которые право так именовать себя основывают токмо на исполнении некоторых наружных, по легкости предпочтительно восприемлемых, обязанностей, без внутренняго исправления сердца, без очищения совести, без возвышения духа к общению с Богом? Если ты Христианин не по одному имени, но по духу и силе; скажи хотя одному из таковых, кому можешь: почто ты, Христианин сый, Иудейски, или даже язычески, живеши? Трудно было бы окончить, если бы мы захотели продолжать исчисление подобных случаев к святой ревности, которые внимательный Христианин ежедневно может встречать, обращаясь с подобными себе Христианами. Но еще не далеко ли мы оных ищем, когда ищем далее самих себя? Обратись, Христианин, в собственную твою храмину, войди в себя самого: не найдешь ли и здесь того, что должно снедать тебя ревностию? Если ум твой «прилагается в научения странна и различна» (Евр. XIII, 9), и не хочет отдать себя в свободный плен и блаженное послушание вере: то не нужна ли тебе против тебя самого ревность святых Отцев, которые силою веры «низлагали взимавшияся на разум Божий возношения» (2Кор. X, 5) гордаго разума ересеначальников? Если корысть или суета наполняет сердце твое предметами мира, и оно занимается ими более, нежели Богом, для Котораго сотворено: то не нужна ли тебе против тебя самого ревность Моисея и Илии, обличавших и истреблявших идолослужение? Если чувства твои отверсты к удовольствиям растлевающим и оскверняющим душу: то не нужна ли тебе против тебя самого ревность Финееса, дабы, если можно, решительным ударом «умертвить уды сущия на земли», «страсть и похоть злую» (Кол. III, 5)? «Ревнуя поревнуй по Господе Бозе твоем» (3Цар. XIX, 10). Не одному Финеесу ревность принесла завет священства вечнаго. И нам, если будем чистыми и неизменными ревнителями и поборниками по царствии Божием в нас и в ближних наших, сия ревность принесет обет, или, лучше, самое исполнение обета, да «сотворит нас» Христос «цари и иереи Богу Отцу Своему. Тому слава и держава во веки веков, Аминь». (Апок. I, 6).

27. Слово в день Святаго Мученика Благовернаго Димитрия Царевича

(Говорено в Архангельском Соборе, маия 15 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.)

Темже и страждущии по воли Божией, яко верну Зиждителю да предадят души своя во благотворении. 1Петр. IV, 19.

1822

Для чего так часто Церковь возобновляет пред нами зрелища неповиннаго страдания, торжественно возобновляя память невинно пострадавших? Для чего само Провидение поспешествует

162

в сем Церкви, – для чего и оно так долго и непрерывно представляет нам зрелища неповиннаго страдания, чудесно сохраняя

163

, пред нами, нетленные останки невинно пострадавших? Для чего, святое Отроча, багрянородное в жизни земной, по крови Царской, багрянородное и в жизни небесной, по крови мученической, – для чего еще оставляешь между нами твои разсеченные члены, и таким образом соделываешь потомков очевидцами того, как ты пострадал, без сомнения, не без воли Божией, хотя то было по воле и действием забывших Бога человеков? – Домышляюсь. Губители принесли тебя в печальную жертву законопреступному властолюбию, на погибель законной власти Царской; и дивный в судьбах Своих Бог попустил быть сему, дабы беззаконием вельможи обличить и наказать грехи народа: но дабы не вотще пролита была чистая кровь твоя, Он сберег ее ко времени; повелел ей, как Авелевой, вопиять против мятежников и похитителей Царскаго венца; и таким образом соделал тебя священною жертвою, агнцем, закланным за спасение законной власти Царской. Только сие нужно на время. Для чего же и теперь еще призываемся мы быть свидетелями, более, нежели за два века пред сим совершившагося неповиннаго страдания? Для чего так открыто, по изречению Церкви, «сеются мощи мучеников по всей вселенной»? Для того, как она же говорит, чтобы от них «прозябал плод исцелений»? – Правда. Но для чего и дар исцелений дается невинно пострадавшим, и притом иногда таким, которые не совершили великих подвигов добродетели, как сие, впрочем благословенное, Отроча? Для чего, повторяю, дар исцелений? Для тела ли только, когда самое тело не для себя, но для души? Как одним концем нити разрешается многосплетенный узел: так все сии вопросы разрешаются одною простою мыслию, что Бог сохраняет и украшает дарованиями чудес останки невинно пострадавших, а Церковь, таинница путей и намерений Божиих, возобновляет и прославляет память их, на тот конец, чтобы приучить нас к мысли о неповинном страдании, и соделать нас готовыми предать на сие души наши, если на то будет воля Божия. Мне кажется, на каждом гробе мучеников написано то, что написал Апостол Петр при мысли о Стефане, Апостоле Иакове и других мучениках первенствующей Христианской Церкви: «и так страждущие по воле Божией», Ему, «как верному Создателю, да предают души свои, делая добро». Должно признаться, что не легко привыкнуть к мысли о неповинном страдании. Против нея возстает некоторым образом вся природа, как человеческая, так и прочих тварей Божиих. Поелику все сотворил единый, премудрый и всеблагий Бог: то все сотворено в единстве, расположено по закону порядка и направлено к блаженству: "смерти" же "Бог" и «не сотворил» (Прем. I, 13). И так естественно, что никакая вещь не расположена к тому, чем разсекается единство, чем нарушается порядок, что уклоняет от блаженства. Таким образом всякая жизнь любит жить, и не хочет смерти; всякое орудие познания или ощущения желает находить свою пищу и радость в предметах, сообразных с его устроением, а не страдать от тех, которые несообразны с его свойствами, и разрушительны для его состава. В человеке, кроме естественнаго отвращения от страдания, против мысли о неповинном страдании возстает чувство справедливости, свойственное высшей его природе. Если чувственная природа, по началу своего устроения, требует, чтобы жизнь пользовалась безопасностию: то нравственная природа, по началу свободы и правды Божией, в ней впечатленному, еще сильнее требует, чтобы невинный был безопасен. И потому как вид разрушения приводит в содрогание чувственную природу: так нравственную природу приводит в сугубый трепет и смятение вид незаслуженнаго страдания. Но вот странность и противоречие природы самой себе, которое должно погрузить размышляющаго в безутешное уныние и отчаянную скорбь, если он не откроет источника утешения и надежды выше природы! Та же природа, которая внушает отвращение и ужас от страдания, особенно неповиннаго, та же самая природа возвещает, что страдание, даже и неповинное, неизбежно. Пройдите по всем степеням видимых тварей, пройдите по всем областям земной природы: где нет страдания? Что не страждет? И не более ли страждет то, в чем более видны черты невинности? Агнец трепещет от волка, кроткая птица от хищной; сильнейшия животныя, то по естественному побуждению и необходимости, то по случаю, истребляют слабейших, а иногда и сильнейших хитрейшия; то, что есть лучшаго в растениях, терзается и разрушается животными, составляя их пищу. Всякое благо, всякая радость, всякое удовольствие в природе, более или менее дорого, покупается страданием. Зерно должно расторгнуться, и совсем погибнуть, чтобы родилось растение и плод; чувство чадолюбия, источник живейшей радости в животной природе, очевидно растворено и в безсловесных тоскою и заботами; приятность питания и насыщения почти соразмерна бывает с предшествовавшим изнурением глада, и сладость сна, – с утомлением бдения. Во всех и самых благодетельных силах природы открыты источники страдания и разрушения. Солнце согревает, но и палит зноем; хлад укрепляет, но и убивает; вода орошает, но и потопляет; ветер освежает, но и наносит болезни; земля приносит человеку хлеб, но требует у него пота. Человек родится, живет и умирает также под законом страдания, и еще более прочих тварей покорен сему закону. Раждающая мучится, раждаемое плачет; умирающий страдает, плачут оставшиеся после умершаго. С начала жизни человек страждет от недостатка сил, от несовершеннаго развития способностей; под конец жизни, от утраты сил и способностей: если между сими крайностями есть какая средина, она через край наполняется страданиями от того, что человек никогда не находит способностей и желаний своих удовлетворенными. А сколько разнообразных случайностей! Болезни, страсти, оскорбления от людей, безпомощная бедность, обременительное богатство, тяжкая подчиненность, разстроенное управление, – сколько стрел, или точнее, сколько тулов, наполненных стрелами, на уязвление сердца человеческаго! Какая участь! Страдать не хочется; но страдать надобно! Несносно; а неизбежно! Что же делать? «Тяжело, говорит один размышляющий язычник, но терпением облегчается то, чего переменить не можно». Сей пример показывает, что и язычники признавали необходимость приучать себя к мысли о страдании, и даже к готовности на страдание неповинное. Но язы ́цы, «не имущие упования» (Еф. II, 12), не знали «терпения», которое «упование соделовает» (Рим. V, 4), и учили терпению отчаянному. «Терпи охотно, говорили они; иначе невольно терпеть будешь». Или: «погибай великодушно; потому что все погибает; приятно пасть под огромными развалинами». Горькия утешения! как будто горькая чаша может сделаться сладкою от соединения с морем той же горечи, и от той мысли, что она менее горька быть не может! Так мало может человек усладить чашу судьбы своей без познания Того, Который есть «утеха Израилева» и «чаяние языков» (Лук. II, 25. Быт. XLIX, 10)! Только в истинном благочестии, одним словом, только в Христианстве можно найти чудесный камень, превращающий мрачное железо в чистое золото, горечь в сладость, зло в добро, смерть в жизнь, страдание в блаженство. «И так страждущие по воле Божией, Ему, как верному Создателю, да предают души свои». И от сей мысли, что мы «страждем по воле Божией», неверующий ужаснулся бы, и возроптал бы на вернаго Создателя. Но верующий, углубляясь в сию мысль, обретает в ней обильный источник утешения, который растворяет сладостию всякую горесть. Одобряющая и обнадеживающая мысль о «воле Божией», о воле «вернаго Создателя», мирит верующаго с угрожающею мыслию о неповинном «страдании». Мы страждем по воле Божией, по воле Того, от Котораго «всякое даяние благо и всяк дар совершен сходит свыше» (Иак. I, 17); по воле Того, Который питает птицу, не стоющую ассария, Который траву сельную одевает великолепнее, нежели Соломон облачался в славе своей, и Который чрез Единороднаго Сына Своего уверяет нас, что мы, даже мы маловеры, дороже у Него какого нибудь крина или врабия; по воле Того, Который «солнце Свое сияет на злыя и благия, и дождит на праведныя и неправедныя» (Матф. V, 45), и заповедует нам подражать совершенству Своего милосердия. Как же можно, чтобы Тот, Который есть, и от Котораго происходит, единое благо, имел волю поставить нас в такое состояние, в котором нет ничего кроме зла? Как можно, чтобы Тот, Который бережет врабия и травное былие, не хранил человека, хотя бы проводил его сквозь огнь и воду, когда то находит нужным? Как можно, чтобы Тот, Который являет милосердие Свое даже злым, не явил даже правосудия Своего невинно страждущим? Если Благий посылает страдание: то конечно и в страдании есть некоторое благо. Если Милователь и Питатель наш «питает нас хлебом слезным, и напаяет слезами» (Псал. LXXIX, 6): то конечно есть нужда и польза приготовить нам такую пищу, подобно как находят нужным, с туком или сладостию обыкновенной пищи соединять остроту соли, кислоту, или горечь. Если безконечно Милосердый безконечным милосердием не удерживается от того, чтобы «показать людем Своим жестокая» (Псал. LIX, 5): то конечно не может статься, чтоб Он допустил сие вопреки правосудию. Скажут: посему и не было бы неправеднаго и неповиннаго страдания? И не знаю, есть ли в отношении к Богу неповинное страдание, кроме страдания Того, Который «язвен бысть за грехи наша, и мучен бысть за беззакония наша» (Иса. LIII, 5). Кроме Его «вси согрешиша» (Римл. V, 5): и потому все повинны страданию; а вместе с виновными человеками и покоренная им тварь покорена суете неволею, и от того вместе с ними совоздыхает и сболезнует, в надежде очищения и освобождения вместе с ними. Если же и есть страждущие неповинно в отношении к себе и своим делам: правосудие и благость Божия с избытком являются над ними в делах Божиих чудесных и спасительных, совершаемых в воздаяние за неповинное страдание. Осязательный образ сего представлен нам в Евангельском слепорожденном: если слепота его была темною загадкою в отношении к понятию о правосудии наказательном: «сей согреши, или родителя его, да слеп родися» (Иоан. IX, 2)? то загадка сия совершенно разрешена правосудием воздаятельным: «ни сей согреши, ни родителя его, но да явятся дела Божия на нем» (Ин. 9:3). Тяжко ли, не видеть несколько лет света телеснаго, чтобы в награду за сие узреть свет духовный, Божественный, просвещающий всякаго человека к жизни вечной? Но если мысль о Боге, «яко верном Создателе», может облегчить для нас неповинное страдание: то мысль о Иисусе Христе, яко возлюбленном Спасителе, может сделать страдание любезным, сладостным, блаженным. Кто имеет сердце: тот знает, что есть страдание из любви и благодарности, и как сладостно сие страдание. Христианин! Кто может так любить тебя, и кто так достоин любви твоей и благодарности, как Тот, Который из любви к тебе оставил славу небесную, вкусил все скорби и горести земныя, пострадал на кресте, прошел даже сквозь адския мучения, дабы исхитить тебя из ада и возвратить в славу Божественную? Можешь ли ты отречься, если нужно из любви к Нему, вкусить несколько капель из чаши, которую Он для тебя испил без остатка? Что я говорю? Не чувствуешь ли ты неизъяснимой сладости сей чаши, которая так обильно растворена Божественною любовию, что горечь страдания составляет в ней едва приметную пряность? Ах! если ты сего не чувствуешь; то духовный вкус твой туп и мертв: болезнь, для уврачевания которой опять не иное что нужно, как умножить горечь в чаше твоей участи! И так, ученики пострадавшаго, в наказание ли, в залог ли милости, в наслаждение ли, или во исцеление, только непременно нужно нам приобщиться страдания. «Христу пострадавшу за ны плотию, и вы в туже мысль вооружитеся: зане пострадавый плотию, преста от греха» (1Петр. IV, 1). «Возлюбленнии, не дивитеся еже в вас раждежению ко искушению вам бываему, яко чужду вам случающуся: но понеже приобщаетеся Христовым страстем, радуйтеся, да и в явление славы Его возрадуетеся веселящеся (1Пет. 4:12–13). Аще укоряеми бываете о имени Христове, блажени есте: яко славы и Божий Дух на вас почивает. Да не кто от вас постраждет, яко убийца, или яко тать, или яко злодей, или яко чуждопосетитель: Аще ли же яко Христианин, да не стыдится, да прославляет же Бога в части сей» (1Пет. 4:14–16). Аминь.

28. Слово в день обретения мощей Святителя Алексия

(Говорено в Чудове Монастыре маия 20 дня напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.)

Прочее убо соблюдается мне венец правды, егоже воздаст ми Господь в день он, праведный Судия, не токмо же мне, но и всем возлюбльшим явление Его. 2Тим. IV, 8.

1822

Необыкновенно смелыя слова! Можно

164

подумать, что этот человек забывается и мечтает, когда прежде суда Божия пред Богом себя оправдывает, и сам себе назначает венец от Бога. Но так думать не позволяет известная его скромность и глубоко смиренное о себе мнение. Ибо сей самый человек в другое время называл себя «наименьшим из Апостолов, недостойным имени Апостола» (1Кор. XV, 9), «гонителем» Церкви, «хульником» и «досадителем», единственно по благодати «помилованным, первым из грешников» (1Тим. I, 13, 15). Как же случилось, что человек, который так любит уничижать себя, с таким дерзновением себя возвеличивает? – Без сомнения, вера дала ему предчувствовать то, что уготовано ему: а открыть сие предчувствие, думаю, любовь его побудила. «Злопостражди», написал он пред сим возлюбленному чаду своему Тимофею: и тотчас, дабы сию горькую заповедь растворить утешением, указует ему на пример своего злострадания: «аз уже жрен бываю»; и на свою несомненную награду: «прочее убо соблюдается мне венец правды, егоже воздаст ми Господь в день он, праведный Судия» (2Тим. 4:5–6, 8). Но едва любовь к ученику исторгла из сердца учителя тайну высокой надежды; немедленно приходит смирение, и поставляет высокаго учителя на ряду с последними учениками: «не токмо же мне» венец правды, «но и всем возлюбльшим явление Его» (2Тим. 4:8). И все человеки Божии не любят быть в славе между человеками: а если являются между ими в славе, или являют в себе чаяние славы; то для того, чтобы, показуя им венец правды, привлечь их на путь правды. И ты, Духоносный преемник и подражатель Апостолов, «дело сотворивший благовестника, подвигом добрым подвизавшийся» (2Тим. 4:5, 7), когда некоторыми лучами твоего небеснаго венца и здесь на земли сияешь, – и ты, Алексие, по кончине своей, как Павел пред кончиною своею, проповедуешь нам надежду венца небеснаго, и поощряешь нас искать его. «Не токмо мне венец правды, но и всем возлюбльшим явление Его». Достойно примечания, Христиане, что Апостол обещает венец правды «всем возлюбльшим явление Господне». Чрез сие научает он нас, что, между прочими спасительными подвигами, для достижения венца от Господа, потребно то, чтобы мы «возлюбили явление Его», то есть, прилежно размышляли о пришествии Христовом, ожидали его непрестанно, желали сердечно, готовились к нему деятельно. Когда Иисус Христос возносился на небо, и Апостолы, хотя уже и предваренные о Его восхождении ко Отцу Своему, стояли с устремленными в след Его взорами, в изумлении ли от дивнаго

165

события, в недоумении ли о его последствиях, в сетовании ли о разлучении с Божественным Спасителем: тогда успокоить их волнуемыя мысли и чувствования

166

, посланы были Ангелы. Что же они делают? Какое употребляют врачевство? – Как крепкое

167

врачевство, употребляют они мысль о будущем явлении сокрывшагося от взоров Иисуса. «Сей Иисус, вознесыйся от вас на небо, такожде приидет, имже образом видесте Его идуща на небо» (Деян. I, 11). И как верно помогло

168

сие духовное врачевство! «Возвратишася», повествует Евангелист о Апостолах, по вознесении Господнем, «возвратишася во Иерусалим с радостию великою» (Лук. XXIV, 52). Видно, что, приняв поданное Ангелами врачевство, Апостолы действительно и обильно вкусили в нем силы грядущаго века. От того так часто подают они тоже врачевство и другим человекам, то есть, дают вкушать надежду будущаго явления Христова, нужно ли очистить зараженных, или укрепить слабых, или облегчить страждущих. "Христос", пишет Апостол Павел ко Евреям, «единою принесеся, во еже вознести многих грехи, второе без греха явится, ждущим Его во спасение» (Евр. IX, 28). Наставляя Тита преподавать учение спасительной благодати, он говорит, что сия благодать научает нас, «да отвергшеся нечестия и мирских похотей, целомудренно и праведно и благочестно поживем в нынешнем веце» (Тит.2:12): но как возможем исполнить столь великия требования благодати? – В ответ на сие он присовокупляет: «ждуще блаженнаго упования и явления славы великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа» (Тит. 2:13). Поощряя Тимофея «успевать в правде, благочестии, вере, любви, терпении, кротости, подвизаться добрым подвигом веры, он завещавает ему соблюдать сию заповедь чисто и неукоризненно», – долго ли? спросил бы, может быть, иногда изнуренный подвижник; и прозорливый наставник, предупреждая сие, указует радостный предел подвигов: «даже до явления Господа нашего Иисуса Христа» (1Тим. VI, 11–14). Подобно и Апостол Петр, воззывая пастырей к истинному пастырскому подвигу: – «образи бывайте стаду», – возбуждает в них ревность к подвигу не иным чем, как мыслию о явлении Венцедателя Пастыреначальника: «и явльшуся Пастыреначалнику, приимете неувядаемый славы венец» (1Петр. V, 3–4). Сею надеждою растворяет он и горькую чашу страждущих: «понеже приобщаетеся Христовым страстем; радуйтеся, яко да и в явление славы Его возрадуетеся, веселящеся» (1Петр. IV, 13). Апостол Иоанн требует от Христианина высочайшаго «очищения себя, якоже» Сам Христос «чист есть». Каким же не разрушающим огнем, или какою огненною водою думает он произвесть сие коренное очищение? Надеждою явления Христова. "Вемы", говорит, «яко, егда явится, подобни Ему будем: ибо узрим Его, якоже есть: и всяк имеяй надежду сию нань, очищает себе, якоже Он чист есть» (1Иоан. III, 2–3). Можно сказать, что мысль об ожидаемом явлении Христовом была в первоначальном Христианстве всеобщим основанием, которым поддерживалось все здание, всеобщею силою, которою одушевлялось все тело, всеобщим двигательным орудием, которым производились действия великия и чистыя. Но для чего я сказал: в первоначальном Христианстве? Когда и какое Христианство может стоять без сего основания, жить без сея силы, действовать без сего орудия? «Упованием спасохомся» (Рим. VIII, 24), говорит Апостол; мы спасены в надежде, а не в полном совершении спасения. Что значит «спасение в надежде»? – «Ожидание», как определяет тот же Апостол, «блаженнаго упования и явления славы великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа» (Тит. 2:13). И так, где нет сего ожидания, там нет надежды; где нет надежды, там нет спасения; где нет спасения, там нет Христианства. Если кому сии заключения кажутся не довольно ясны потому, что выведены из свидетельства наставника в Христианстве, а не из простых и очевидных начал разума; – хотя в делах веры гораздо надежнее полагаться на свидетельства знающих, нежели на собственныя изыскания естественнаго разума, кичливаго и суетнаго, который в таких случаях, со всеми своими вопросами и недоумениями, не заслуживает иного ответа, как обличительный ответ Христов Никодиму: «еже вемы, глаголем; и еже видехом, свидетельствуем; и свидетельства нашего не приемлете» (Иоан. III, 11)! – если, говорю, несмотря на сие, желает кто собственным разсуждением изследовать, до какого степени надежда и непрестанное ожидание явления Христова входит в существо Христианства: пусть советуется с лучшим своим разумением и совестию. Кто чувствует в себе грех: тому не существенно ли потребна твердая надежда совершеннаго прощения и очищения? Без сего не угрожало ли бы ему отчаяние, которое есть ад в душе, прежде нежели низведет во ад душу? Кто страждет: тому не существенно ли нужна отрадная надежда лучшаго состояния? Кто испытывает, или хотя видит, несправедливость: тот, для успокоения сердца и совести, не имеет ли также нужды в надежде правосудия? Кто подвизается до изнурения: не имеет ли нужды в ободряющей надежде воздаяния? Христианин знает, что прощение и очищение грехов приобретено ему кровию и смертию Христовою: однако чувствует и то, что корень греха еще не исторгнут из него, как признавался и Апостол, что он чувствует «живущий в себе грех», и что «не живет во плоти» его "доброе" (Рим. VII, 17–18). Можно даже сказать, что святый более грешника чувствует в себе грех, потому что сие внутреннее чувство не заглушается в нем ни внешними чувственными удовольствиями, ни усыплением совести: посему, что было бы с Христианином, если бы он не надеялся и не ожидал непрестанно явления Христова, которое во всех частях, даже до тела смирения, должно преобразить его в славный образ Христов, при чем без сомнения и малейшие останки нечистоты греховной исчезнуть, и всякая брань греха, всякое искушение на веки прекратится? Христианин страждет, и страждет едва ли не более прочих человеков; ибо ему, сверх общих, для растленнаго естества человеческаго неизбежных страданий, в особенный жребий дан крест, подобный тому, на котором пострадал Христос: сколь же несчастен был бы Христианин, если бы не думал, если бы не чувствовал в своем страдании, что «страданием Вошедший во славу» (Лук. XXIV, 26) ежеминутно приближается, чтобы осиять славою страдальцев? Христианин и видит над другими, и над собою испытывает несправедливость мира, по предречению Истины: «якоже от мира несте.., сего ради ненавидит вас мир» (Иоан. XV, 19); и чем яснее разумевает он правду Божию, тем пламеннее «ревнует», тем болезненнее снедается ревностию, «зря мир грешников» (Псал. LXXII, 3) и бедствия праведных: истаял бы он от собственной ревности, если бы, как глас хлада тонка, не дышала на него прохладная надежда правосудия: «се гряду скоро, и мзда Моя со Мною воздати комуждо по делом его» (Апок. XXII, 12). Наконец Христианин подвизается; ибо с тех пор, как грех воцарил в мире зло, никакое добро не приобретается в нем иначе, как подвигом, бранию и победою; и должен подвизаться, по примеру Подвигоположника, иногда и до кроваваго пота, и до истощения всех сил: что же необходимее для ободрения его в подвиге, и для обновления сил его, как то, чтобы оком надежды усматривать в конце поприща Самого Подвигоположника, являющагося уже Венцедавцем; – не потому, чтобы в истинном подвижнике была корысть или тщеславие, алкающее венца, но потому, что душа его жаждет Самого Возлюбленнаго Подвигоположника и Венцедавца, за Котораго истинный подвижник «во всех препобеждает», яко «за возлюбльшаго ны» (Рим. VIII, 37)? Если бы истинный Христианин не имел сей единственной надежды: то всякая другая надежда могла бы привести его в отчаяние. «Аще в животе сем точию уповающе есмы во Христа: окаяннейши всех человек есмы» (1Кор. XV, 19). Все показывает, что с истинным Христианством существенно должно быть соединено упование и ожидание явления Христова. Что же посему должно сказать о тех, в которых или совсем нет сего упования и ожидания, или оно слабо и по большей части покрыто забвением? – То, что или в них нет истиннаго Христианства, или Христианство их слабо, и они забывают, чем обязаны сему имени. – «Еда аз есмь?» (Мф.26:22) – может быть, помыслит при сем истинный ученик, страшась преступления. – «Еда аз есмь?» (Мф.26:25) скажет и ложный, убегая обличения. Не можем никому подать обличительнаго знака: но, для имеющих очи, дела все обличают. «От плод их познаете их» (Матф. VII, 16). «Коснит Господин мой приити», говорит упоминаемый в притче злый раб, «и начинает бити клевреты своя, ясти же и пити с пияницами» (Матф. XXIV, 48–49). «Коснит жених» (Матф. XXV, 5), думают юродивыя девы, и спят безпечно, между тем как последния капли елея догорают в лампадах их. Так в слабых или ложных Христианах забвение о предстоящем пришествии Господа и праведном суде Его влечет за собою все дела, противныя духу Христианства, и до конца истощает все добродетели Христианския. Коснит «Князь царей земных» (Апок. I, 5), говорит сильный земли, прельщенный властолюбием, и начинает попирать слабых. Коснит, вопиют мятежные народы, и замышляют безначалие. Коснит Царь терноваго венца, говорит сын чувственных утех, и, увенчав себя цветами, засыпает на цветах, которые вскоре должны увянуть, и оставить по себе одно будущее терние. Коснит Царь Заимодавец, говорит раб сребролюбия или лености, и глубже зарывает в землю талант, котораго лихвою могло быть царствие. Коснит Жених, говорит душа, обрекшая себя небесному Жениху, и дремлет, не примечая, что в ея духовном сосуде елей умиления и любви Божественной оскудевает; а потому и свет разумения вскоре угаснуть может. Коснит, кричат ругатели; «где есть обетование пришествия Его? отнележе бо отцы успоша, вся тако пребывают от начала создания»; и в надежде на сие коснение, или лучше сказать, в отчаянии, «ходят по своих похотех» (2Петр. III, 4, 3). Нет, лукавые рабы и рабыни легкомысленныя, «не коснит Господь обетования, якоже неции коснение мнят, но долготерпит на нас, не хотя да кто погибнет, но да вси в покаяние приидут» (2Петр. 3:9). И кто знает, не наполнилась ли уже мера Его долготерпения? – Примечайте, Христиане, как со дня на день умножаются знамения Его пришествия, Им Самим предназначенныя: туга языков, глады и пагубы и труси по местом, множество соблазнов, предательство друг друга, умножение беззакония, изсякновение любви, – и то уже знамение, что так многие дремлют, не обращая внимания на поразительныя знамения времени; ибо, по преждереченным глаголам от святых Пророков и Апостол ваших, «приидет день Господень, яко тать в нощи» (2Петр. 3:10). «Се грядет со облаки, и узрит Его всяко око» (Апок. I, 7)! Блажен, кто может от всего сердца сказать: «ей, гряди, Господи Иисусе» (Апок. XXII, 20)! «Венец возлюбльшим явление Его!» Аминь.

29. Слово в неделю всех Святых, при посещении города Коломны

(Говорено в тамошнем Успенском Соборе, маия 28 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.)

Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин; и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин. Матф. X, 37.

1822

По неисповедимым судьбам Божиим, видя себя вновь посреди сего града, в котором суждено было мне в первый раз увидеть свет, и от котораго течением происшествий увлечен я был так, что никогда уже видеть его не чаял, – сверх чаяния, вновь находясь посреди братий и ближних, в сообществе которых получил первыя приятныя ощущения жизни, – желал бы я совершенно предаться сильному влечению любви к отчизне, – любви, по которой, как изъясняется некто из Иерусалимлян, дети Иерусалима «благоволиша камение его, и персть его ущедрят» (Псал. CI, 15), то есть, самые камни отечественнаго града им любезны, мил даже прах путей его. Сердце мое готово теперь воспевать сему граду песнь, которую они воспевали своему Иерусалиму: «вопросите, яже о мире Иерусалима: и обилие любящим тя! Буди же мир в силе твоей, и обилие в столпостенах твоих. Ради братий моих и ближних моих, глаголах убо мир о тебе» (Псал. CXXI, 6–8). Но что слышу? Сию сладкую песнь пресекает грозный глас заповеди Христовой, которая, как будто по особенному намерению, ныне оглашает меня среди сего храма. «Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин: и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10:37). Что же буду делать? Восприиму иную песнь песнопевца Израилева: «не Богу ли повинется душа моя» (Псал. LXI, 2)? Покорю любовь к ближним и братиям, – покорю любви к Богу и Христу; «забуду люди моя, и дом отца моего» (Пс. 44:11), и потщуся помнить токмо людей Господних и дом Отца небеснаго. В сем расположении духа и прерванную Иерусалимскую песнь продолжать мне позволено: «дому ради Бога нашего взысках благая тебе» (Псал. CXXI, 9), Боголюбезный граде! Ради святыя Церкви, которая есть дом Божий, ради православных чад ея, которые суть присные Богу, желаю я тебе благ; и Поелику желаю для Бога, то и благ желаю Божественных, «мира Божия, превосходящаго всяк ум, веры Божией», которая есть «Божий дар, любви Божией, изливающейся в сердца наши Духом Святым». Но не оскорбляю ли братий и ближних столь скорым отречением от любви отечественной? – Тотчас увидите, братия, что нет в сем несправедливости. Ибо и от вас не инаго требую расположения, как того же, в которое себя поставить желаю. Если желаете быть достойны любви Бога и Христа: возлюбите Бога и Христа паче отца и матери, паче братий и сестр, паче всего, что вам любезно. «Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин: и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин». Когда, последуя Евангелию, возвещаю вам священную обязанность любить Бога и Христа превыше всего: сие не значит того, чтобы я опасался найти в ком либо из слышащих сие прямую вражду против Бога и Христа. Есть и сего расположения люди, о которых «плача говорит» Апостол, о которых и я воспоминаю с ужасом, «враги креста Христова» (Фил. III, 18), которые не хотят покорить ни разума своего вере Его, ни сердца закону Его, и говорят с изображенными в притче мятежниками: «не хощем сему, да царствует над нами» (Лук. XIX, 14)! Но не сомневаюсь, что против таковых каждый из правоверующих восприимет ревность Апостола, и не поколеблется, вместе с ним, отвергнуть их всею силою духа. «Аще кто не любит Господа Иисуса Христа: да будет проклят, маран-афа» (1Кор. XVI, 22). Есть иной род людей, между самыми верующими во Христа, и признающими над собою власть закона Божия, которые ужасаются мысли поставить себя врагами против Бога и Христа, но которые не довольно ясно познают, не довольно глубоко чувствуют, свою обязанность любить Бога и Христа, и потому не достигают всего блаженства, в сей любви заключеннаго. Они знают обязанность веровать, – с покорностию собственнаго разума принимать тайны, которыя открывает Слово Божие, потому что разум человеческий, ограниченный и поврежденный, не может уразуметь ума Божия, всесовершеннаго и безконечнаго; приемлют обязанность жить по закону Божию, – служить истинному Богу известным образом Богопочтения, не обижать ближних хищением, татьбою и подобными несправедливостями; чувствуют обязанность приносить покаяние, – обличать себя пред Богом во грехах, в надежде прощения ради Того, Котораго Бог, «не ведевшаго греха, по нас грех сотвори, да мы будем правда Божия о Нем» (2Кор. V, 21); признают обязанность молиться, – призывать имя Божие, дабы низвести на себя благословение и спасительную силу Божию; поражаются страхом суда Божия, когда видят себя нарушившими которую нибудь из сих обязанностей; а когда думают, что исполняют оныя, тогда успокоивают себя надеждою царствия небеснаго, как заслуженнаго воздаяния. Не правда ли, что у некоторых, и, может быть, у многих Христиан, в сем заключается весь образ их благочестия, так что им и на мысль не приходит, что бы еще за сим оставалось. Нет, это не все еще, братия; много еще за сим остается, – так много, что без остающагося все прочее не приведет вас к истинной цели вашей, то есть, к вечному спасению вашему. Сколь бы ни высоко восходила лествица ваших добродетелей, она не возведет вас на небо, и, сверх опасения, бедственно может обрушиться с вами, если вверху ея нет последней степени, которая одна крепко и непоколебимо прикасается к небу. Спросите ваше сердце, любит ли оно Того, Котораго веру и закон приемлет, Которому приносит покаяние и молитву; чувствуете ли вы точно, что сия «любовь излиялась в сердце ваше Духом Святым» (Римл. V, 5), подобно как вы точно чувствуете лиющуюся в сердце любовь детскую, родительскую, братскую, при виде родителей, детей и братьев? Если совесть и дух не свидетельствуют вам, что вы точно и живо чувствуете внутренно сие Божественное излияние Божественной любви: то нужно вам прилежно учиться сей любви у единаго Божественнаго Учителя Иисуса Христа. «Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин: иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин». Ты веруешь, и надеешься спастися верою. Не оспориваю сей надежды. Вере спасение предоставляет в удел Сам Спаситель. «Вера твоя спасе тя» (Матф. IX, 22), часто говорил Он тем, над которыми совершал чудесныя исцеления. И всем без исключения обещал: «иже веру имет и крестится, спасен будет» (Мк. XVI, 16). Но всякая ли вера одинакова? Нет ли различия между верою и верою? Какова, на пример, та вера, которую столь ужасною похвалою хвалит Апостол, когда говорит: «ты веруеши, яко Бог един есть; добре твориши; и беси веруют и трепещут» (Иак. II, 19). Кто может быть доволен такою верою? Какая же та вера, которая могла бы спасти человека? – «Вера, любовию поспешествуема» (Гал. V, 6), определяет Апостол. Если нет любви: то вера не имеет силы и успеха, и не достигает спасения. Вера без любви есть образ без жизни: любовь, как дыхание Святаго Духа, одушевляет веру и творит ее деятельною и спасительною. Если желаешь спасен быть верою: возлюби Того, в Кого веруешь. Ты живешь по закону. В сем, кажется, есть уже и любовь: ибо Сам великий Наставник в любви Божественной сказал: «имеяй заповеди Моя, и соблюдаяй их, той есть любяй Мя» (Иоан. XIV, 21). Но вникай, и разумей поистине то, что говорит Истина. Как любовь собственно есть чувствование сердца; и как испытующий сердце Наставник провидит, что некоторые слабые ученики помыслят, будто чувство сие может быть сохранено и без помощи деятельности, с сим чувством сообразной: то, предупреждая сие превращение истинной любви во мнимую, и поучая любить «делом и истиною» (1Иоан. III, 18), Он говорит, что «любящий Его есть тот, кто имеет заповеди Его, и соблюдает их». А того совсем не мог сказать исполненный любви Наставник, будто для учеников Его довольно только внешно исполнять дела Его заповедей, и будто сие вменится им вместо любви к Нему, хотя бы они ея и не чувствовали: подобно как любящему детей родителю не свойственно сказать к своим детям, что он позволяет и не любить себя, только бы они делали, что он прикажет. И что значит без любви соблюдение заповедей? Кто столь не сведущ о самом себе, или столь не искренен, чтобы не признаться, что он иногда, в чем нибудь, погрешает против заповедей? Если же таким образом здание собственной правды, созидаемое на основании заповедей, имеет слабыя места: то найдет

169

гром проклятия законнаго, и одним ударом разрушит все здание: «проклят всяк, иже не пребудет во всех писанных в книзе законней, яко творити я» (Гал. III, 10). И еще сильнее: «иже весь закон соблюдет, согрешит же во едином: бысть всем повинен» (Иак. II, 10). Где же теперь спасение в исполнении заповедей? Оно есть; но для тех, которые исполняют заповеди не по писмени, а по духу: дух же закона есть любовь. Хочешь ли избежать проклятия законнаго? Желаешь ли иметь краткий и верный способ исполнить весь закон? Сей краткий и верный способ есть любовь. "Любяй", говорит Апостол, «закон исполни; исполнение закона любы есть» (Римл. XIII, 8–10). Не в том разуме сие сказано, будто любовь позволяет оставить закон без исполнения; нет! Она есть исполнение закона потому, что она есть душа закона; а душа и все тело оживляет и движет: так любовь исполняющему закон дает силу, и заповеди творит легкими к исполнению. Сын, который бежит увидеть возлюбленнаго родителя, чувствует ли усталость от пути? Так сынове Божии, любящие Бога человеки, не утомляются никакими подвигами на пути жизни, поспешая к вечным обителям, где надеются узреть Отца, от Котораго рождение дало им столь высокую область, – «чадами Божиими быти» (Иоан. I, 12), и Котораго в них любовь сильнее всякой любви, земной и небесной. Ты каешься. И в сем случае ты на добром пути; и сия стезя проложена ко спасению, по реченному: «покаяние нераскаянно во спасение» (2Кор. VII, 10). Но примечай и здесь глубокий разум слова Павлова: «покаяние нераскаянно», говорит он, то есть, покаяние, после котораго человек не переменяет восприятых им лучших мыслей опять на худшия, не возвращается на прежние грехи, не ослабевает в ревности жить по воле Божией, – такое покаяние, бывает «во спасение». Здесь паки, братия, требую я для вас свидетельства от вас самих. Не примечаем ли мы за собою, что благия намерения, восприемлемыя нами в покаянии, по времени колеблются иногда и падают, и мы, частию от безпечности, а частию и при некоторой заботе о своем исправлении, впадаем во грехи, в которых многократно каялись? Какая же в сем случае надежда спасения в покаянии, если «нераскаянное» только «покаяние» бывает «во спасение»? И что делать нам с нашими духовными болезнями, когда самое врачевство, при частом их возобновлении часто употребляемое, как бы притупляется в своем действии? – И в помощь врачевству, и против возобновления болезни, – и в помощь покаянию, и против возобновления грехов, действительнейшее средство есть истинная любовь к Тому, «Который не хощет смерти грешника», и Который даже умер за спасение грешника; истинная, говорю; ибо то не любовь, когда непотребный сын расточает имение родителя, в надежде на его снисхождение; но то любовь, когда нежный сын, и тем, что позволено ему, осмотрительно пользуется, сохраняя благоволение возлюбленнаго родителя. Евангельская История представляет нам разительный пример спасительной силы, которую истинная любовь дает покаянию. Жена, в целом городе известная, как грешница, приступает к Иисусу Христу, помазует миром ноги Его, омывает их слезами, отирает власами своими, словом, являет знамения покаяния, хотя не слышно из уст ея слов покаяния; и Тот, Котораго Иудеи называли укорительно, а Христиане радостно

170

называть должны «другом грешников» (Матф. XI, 19), разрешает ее, не смотря на множество ея грехов: «отпущаются греси ея мнози». Но каким образом столь совершенно воздействовало покаяние, которое даже не разрешилось еще открытым исповеданием грехов? Оно воздействовало посредством совершенной любви к Решителю грехов: «отпущаются», говорит Он, «греси ея мнози, яко возлюби много» (Лук. VII, 47). Ты молишься. Кто не похвалит и сего духовнаго упражнения? Но и о сем вопрошаю: какою молитвою ты молишься? Ибо есть и суетная молитва, о которой сказано: «приближаются Мне людие сии усты своими, и устнами чтут Мя: сердце же их далече отстоит от Мене; всуе же чтут Мя» (Матф. XV, 8–9). Что значит «приближаться» к Богу «устнами», а «сердцем» далеко «отстоять» от Него? – Произносить устами, или принимать слухом из уст других – молитвенныя к Богу слова, но не соединять с ними сердечнаго внимания и духовной теплоты, короче, молиться без любви. Не трудно суетность такой молитвы обнаружить даже простым, естественным разсуждением и побуждением природы. Что делает дитя, только начинающее мыслить, дабы получить желаемую вещь от отца или матери? Не соединяет ли оно для сего с своими прошениями всех, какия знает, выражений детской любви и нежности? И так не должны ли мы признать себя несмысленными более самых детей, когда думаем нашими хладными, без внимания, без любви, без сердца произносимыми прошениями что-либо получить от Отца небеснаго, Который именно «зрит на сердце», вместо того, что «человек зрит на лице» (1Цар. XVI, 7)? Скажем ли, что небесный Отец благ паче земных родителей, и потому «даст блага просящим у Него» (Мф.7:11)? Правда; но Он и праведен паче их, и потому не может дать недостойным; и даже, по самой благости, не может дать блага зле просящим, дабы они не осквернили самаго блага; но зле конечно просим мы, когда без любви просим, у Всеблагаго и Вселюбящаго. Но что еще говорит закон духовный? – Он показывает, что не только исполнение молитвы, но и самая молитва, истинная и чистая, без истинной и чистой любви не возможна. «О чесом бо помолимся, – учит Апостол, – якоже подобает, не вемы, но Сам Дух ходатайствует о нас, воздыхании неизглаголанными: испытаяй же сердца, весть, что есть мудрование Духа, яко по Богу ходатайствует о святых» (Рим.8:26–27). И дабы кто, слыша сие, не остался в недоумении о том, как можно приобрести сие высокое ходатайство, Апостол немедленно присовокупляет: «вемы же, яко любящим Бога вся споспешествуют во благое» (Рим. VIII, 26–28). Любовь к Богу все обращает в средства к нашему спасению и блаженству; без нея все средства не достигают сей цели. Не будет светить светильник без елея: и молитва не озарит духа без любви. Не взыдет без огня курение кадила: и молитва без любви не взыдет к Богу. Что сказать о побуждениях к добродетели, которыми заменяют любовь не познавшие силы ея, – о страхе суда и надежде воздаяния? – Подпоры необходимыя для созидающих дом душевный: но не на них лежит высота и красота здания духовнаго. Работающий из страха есть раб; трудящийся за воздаяние есть наемник. Раб, говорит Иисус Христос, «не пребывает в дому во век», – можно присовокупить: и наемник; – ибо только «сын пребывает во век» (Иоан. VIII, 35). «Страх муку имать», говорит возлюбленный ученик; «бояйся не совершися в любви»: за то «совершенна любы вон изгоняет страх» (1Иоан. IV, 18). Другой Апостол Христианам, в противоположении с Иудеями, говорит: «не приясте духа рабства паки в боязнь, но Духа сыноположения, о немже вопием: Авва Отче» (Рим. VIII, 15). И так дух рабства, – но также и наемничества духовнаго, – есть удел Иудеев: а жребий истинных Христиан есть дух сыновней любви к Богу и Спасителю. Можно даже, без прекословия Апостолу, сказать, что истинный дух и Ветхаго Завета был дух любви, если бы не облекла его рабством жестоковыйность Иудеев. Свидетельствуюсь в сем самыми заповедями закона Моисеева. «Возлюбиши Господа Бога твоего», пишет он. Дивлюсь особенно сей заповеди, когда сравниваю ее с заповедию о родителях: «чти отца твоего и матерь твою». Как? Отца «почитать», а Бога «любить»? Мы обыкновенно любим то, что к нам ближе и нам подобнее; а что выше нас, то почитаем. Посему, кажется, свойственнее было бы требовать «любви к отцу», и «почтения к Богу». Нет, говорит Божественный закон: «чти отца; возлюбиши Бога». Как бы так сказано: отца любить тебе свойственно и без заповеди, также и чтить Великаго Бога; заповедь учит тебя тому, что трудно было бы тебе уразуметь без нея; и так отца не только люби по естеству, но и чти по воле Отца небеснаго; Бога не только чти по внушению естества и совести; но дерзай приступить к Нему ближе, чего не дерзнул бы ты сделать без благодатной заповеди; возлюби Бога, яко Отца; нареки Его «твоим Богом, Богом сердца твоего, и частию твоею во век» (Псал. LXXII, 26). О возлюбленная заповедь любви! Как достойно сожаления, что так долго не разумели силы твоей, сокрушали зубы о жесткую кору писмени, и не умели вкусить сладкаго зерна, в ней заключеннаго! – Так долго, что когда сама Любовь явилась на земли, Она обрела заповедь любви совсем забытою, и проповедала ее, как новую: «заповедь новую даю вам, да любите» (Иоан. XIII, 34); – «Якоже возлюби Мя Отец, и Аз возлюбих вас, будите в любви Моей» (Иоан. XV, 9). Христиане! Бог влечет нас в любовь Свою более, нежели одною заповедию, одним повелительным изъявлением Своея воли: Он лучше нас ведает, что любовь не приобретается однеми повелениями. Он ищет любви нас грешных и недостойных Своею святою и высочайшею любовию. «Тако возлюби Бог мир, яко и Сына Своего единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Онь не погибнет, но имать живот вечный» (Иоан. III, 16). Надобно ли повелевать, или учить, чтобы мы любили Того, Кто умер для приобретения нам вечной жизни? Если чувствуем, что мы обидели бы отца, если бы больше, нежели его, возлюбили рабов его: как не чувствовать, что мы оскорбляем Отца Небеснаго, когда к человекам, которые все едва достойны нарещися рабами Его, наше сердце удобнее отверзается, и прилепляется теснее, нежели к Нему? Возревнуем быть достойными Его. Скажем сердцу нашему: мы не отнимаем тебя у родителей, присных и ближних; но и тебя и их вместе, отдаем Богу сердца

171

на веки. Аминь.

30. Слово при посещении города Серпухова

(Говорено в Высоцком Монастыре, июня 2 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1848 гг.) 1822

Когда Святый Апостол Павел, с сотрудником Варнавою, быв воззваны Духом Святым из Антиохии для проповедания Евангелия в странах языческих, основали некоторыя новыя Церкви Христианския, и возвратились в Антиохию, где они жили: «по неких днех», как повествует книга Деяний Апостольских, рече Павел к Варнаве: «возвращшеся подобает посетити братию нашу во всех градех, в нихже проповедахом слово Господне, како пребывают». И действительно Павел «прохождаше Сирию и Киликию, утверждая церкви» (Деян. XV, 36, 41). Сие делал прозорливый наставник, или, лучше сказать, Сам Дух Святый побуждал его делать сие в предосторожность, чтобы новопросвещенные верою, или по привычке, не обратились к суевериям языческим, или по простоте, не были совращены с пути истины коварством лжеучителей, или по действию обыкновенных в мире соблазнов, не уклонились от святости жития Христианскаго. Поелику же не в новых только, но и давно устроенных Церквах могут являться лжеучения; а соблазны мира и никогда не прекращаются, доколе мир есть то, что он есть: то преемники Апостолов, «назидая» верующих «на основании Апостол и Пророк» (Еф. II, 20), то есть, уча поступать, и сами поступая так, как учили и поступали Апостолы, заповедали всем пастырям Церквей, от времени до времени, «посещать братию свою во всех градех», над которыми они поставлены право правити слово истины, «како пребывают» (Деян.15:36). Сей самый жребий служения, по священному преемству дошедший и до нашего недостоинства, привел нас и к вам, братия посетити вас, да увемы, «како пребываете», верные, в вере истинной, – «како пребываете», Христиане, в житии Христианском. И добрая о вас помышляти убеждает нас ваше ревностное стечение во храмы, ваше благоговейное внимание ко всему, что носит на себе знамение святыни, и частое воспоминание о Царствии небесном, слышанное нами в самых приветствиях ваших. Господь, Благодатию Своею да сотворит чтителей храма и святыни Его живыми храмами Святаго Духа, и с верою воспоминающих о Царствии Его да помянет во Царствии Своем, и да соделает истинными сынами сего блаженнаго Царствия! Но когда я новопришедший, по долгу моему, вникаю в то, «како пребываете», должно думать, что и вы, по долгу вашему, готовы внимать от меня тому, «како пребывати вам подобает», дабы сим взаимным сличением учения и жития можно было и вам и мне «соутешитися», как говорит Апостол, «верою общею, вашею же и моею» (Рим. I, 12). Каким же кратким, но верным словом могу изобразить вам то, как подобает вам пребывати? – Слышу Божественнаго Пастыреначальника, Который говорит: «Мое учение несть Мое, но пославшаго Мя» (Иоан. VII, 16). Кольми паче нам человекам недостоит преподавать учение, как наше. И так поставлю вам учителем верным и всякаго приятия достойным – спасительную Благодать Отца небеснаго, посылающаго земных учителей. "Явися бо", говорит Апостол, «Благодать Божия спасительная всем человеком» (Тит.2:11). Если явилась спасительная Благодать: то конечно явным соделала она и путь спасения. И подлинно, продолжает Апостол: «явися Благодать Божия спасительная всем человеком, наказующи нас», то есть, «научая нас». Чему же научает спасительная Благодать? – «Да отвергшеся нечестия и мирских похотей, целомудренно и праведно и благочестно поживем в нынешнем веце, ждуще блаженнаго упования и явления славы великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа» (Тит. 2:12–13). Благодать, прежде нежели вводит нас в спасительную жизнь, какую мы должны провождать, внушает нам, чтобы мы оставили жизнь погибельную, какую провождаем без Благодати. «Отвергшеся нечестия и мирских похотей». Как? – скажет человек, не испытавший благодатной жизни, а потому не чувствующий глубокаго растления жизни обыкновенной, естественной, – не ужели вне благодати вся мирская жизнь наша состоит только из нечестия и похотей? – Сколь ни странно сие для такого человека: но истина Божия велит нам утверждать, что это так. Все, «еже в мире», говорит Апостол Иоанн, «похоть плотская, и похоть очес, и гордость житейская» (1Иоан. II, 16). Примечайте, как сильно изъясняется здесь Апостол. «Все, еже в мире, похоть». Все, что ни есть в мире, есть одна похоть. Что не живет похотию, то уже не в мире, но в благодати, в Боге; что не в Боге, не во благодати, но в мире: то живет похотию. Кто не совсем ослеплен пристрастием к самому себе, и не совсем увлечен от себя самого разсеянием в суетах мирских: тот может видеть сие сам в себе, и сам для себя быть свидетелем сей строгой истины. Испытатели естества человеческаго знают, что мыслями управляет сердце (как и Слово Божие говорит: «от сердца исходят помышления» (Матф. XV, 19); а сердце управляется желаниями; и потому воля, или господствующее желание есть господствующее начало, или движущая сила всякой жизни. Смотрите же, какия желания управляют мирским человеком в мирской жизни? Многоразличны оне в отношении к частным случаям: но если взойти к общим их источникам, то усматриваются следующия коренныя желания: желание собственнаго удовольствия чувственнаго, желание владеть тем, что видим, желание быть выше других; – тоже короче: плотоугодие, корыстолюбие, честолюбие, – тоже словами Апостола: «похоть плотская, похоть очес, и гордость житейская» (Тит.2:11). Поелику похоть или не слушает разума, или слушает его только притворно: то плотоугодник ищет наслаждения, не разсуждая, что тем повреждает, и даже разрушает в себе создание Божие; корыстолюбец домогается приобретения, не разсуждая, что похищает у ближняго принадлежащую ему часть даров Божиих; честолюбец стремится к превозношению себя столь неудержимо, что если может взойти выше всего, что есть на земли, ни мало тем не удовлетворяясь, скажет, подобно изображенному Пророком царю Вавилонскому: «на небо взыду, выше звезд небесных поставлю престол мой» (Иса. XIV, 13); или подобно царю Египетскому: «кто есть Господь, егоже послушаю гласа» (Исх. V, 2)? А из сего не трудно усмотреть, что вместе с «похотями» жизнь мирских человеков если не ознаменована явно, по крайней мере сокровенно заражена и «нечестием». И так, если желаем вести жизнь достойную истинных Христиан: то должны мы во-первых, как учит спасительная Благодать, отвергнуться «нечестия и мирских похотей». По той мере, как мы стараемся успевать в сем учении отречения от жизни мирской, Благодать вводит нас в высшее познание и в самый опыт действительной жизни Христианской. «Да целомудренно, праведно и благочестно поживем» (Тит.2:12). Жизнь человеческая в своей деятельности движется между тремя пределами, к которым приражаясь неправильно, приводит она в замешательство собственныя движения, и повреждает сама себя. Сии духовные пределы суть: сам человек, ближний и Бог. Чтобы дать жизни во всех сих отношениях верное направление к истинной цели, то есть, к вечному спасению и блаженству, спасительная Благодать дарует, и научает употреблять три силы:

целомудрие,

чтобы человек плотоугодием не повреждал сам себя,

правду,

чтобы он корыстолюбием не приражался к ближнему,

благочестие,

чтобы он гордостию и нечестием не оскорблял «Бога». Под именем «целомудрия», Благодать учит более, нежели одной телесной чистоте, как и Тот, Которым «Благодать бысть», в учении Своем говорит: «всяк, иже воззрит на жену, ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердце своем» (Матф. V, 28). Жить целомудренно, в точном знаменовании сего слова, значит жить под управлением «целаго», неповрежденнаго, здраваго «мудрствования», не позволять себе никакого удовольствия, которое не одобряется здравым разсуждением, соблюдать ум не оскверненный нечистыми мыслями, сердце не зараженное нечистыми желаниями, тело не растленное нечистыми делами. И естественный разум мирских человеков не может не признать достоинства такой жизни. Ибо кто может утверждать, что не хорошо иметь чистую мысль, чистое сердце и чистыя дела? Но это, говорят они, слишком строго, и даже невозможно. Бедные! не ужели это строго, что желают соделать вас подобными чистым небесным Силам и пречистому Богу? Не ужели вам приятно было бы то снисхождение, чтобы вас оставили в похоти плоти быть подобными безсловесным животным? Что касается до того, что совершенная чистота кажется вам невозможною: это правда; «у человек сие невозможно есть» (Матф. XIX, 26). Посему-то и поставляем мы наставником в сей чистоте не разум человеческий, но Благодать Божию: «явися Благодать Божия спасительная всем человеком, наказующи нас» (Тит.2:11–12). Благодать же Божия не имеет нужды спрашивать, что по силам человеку. «Невозможная у человек, возможна суть у Бога» (Лук. XVIII, 27). «Правду», по изъяснению весьма обыкновенному, полагают в том, чтобы «отдавать всякому свое». Изъяснение правды, основанное на том не довольно твердом основании

172

, что человек присвоил себе нечто, как свое, когда он «ничего не имеет, чего бы не приял» (1Кор. IV, 7) от Бога. Не удивительно, что держась сего понятия, человеки не научаются сами собою

173

правде Божией, которой научает Благодать Божия. Любить любящих, благотворить благотворящим, взаим давать для восприятия равнаго, почитают правдою. Фарисейскою правдою называет сие Правда Божия, и такою правдою, которая не вводит в Царство праведных. «Аще не избудет правда ваша паче книжник и Фарисей, – говорит Божественный Праведник, – не внидете в царствие небесное» (Матф. V, 20). Что сказать о правде, которую некоторые думают найти в том, чтобы воздавать оскорблением за оскорбление, ненавистию за ненависть, злом за зло? Если любовь к одним любящим названа Фарисейскою правдою: то ненависть и злобу против ненавидящих, должно признать ниже, нежели языческою правдою

174

. Познайте истинную, небес достойную правду в благодатном учении Евангелия: «вся, елика Аще хощете, да творят вам человецы, тако и вы творите им» (Матф. VII, 12). Хочешь, чтобы тебя любили человеки? люби человеков. Хочешь, чтобы тебе делали добро все без изъятия? делай и ты добро всем без изъятия. Приятно было бы тебе, если бы с тобою все обращались кротко и смиренно? будь сам кроток и смирен пред всеми. Кто не вкусил еще, сколь сладостна такая жизнь правды: тому можем мы только сказать, что если бы люди управлялись сею правдою; то не было бы ни обид, ни судов, ни хищений, ни убийств, ни распрей, ни войны, ни убожества. Какое благополучие для Христианина уже и в том, что он может надеяться увидеть сию жизнь правды, если еще не видит ея! Мы ждем «блаженнаго упования» (Тит. 2:13)

175

. «Будет едино стадо и един Пастырь» (Иоан. X, 16). «Нова небесе и новы земли по обетованию Его чаем, в нихже правда живет» (2Петр. III, 13). Высочайший предмет учения спасительной Благодати есть Благочестие. «До Бога высоко», – говорит наше народное присловие. Жаль, если такая мысль имеет силу в народе, которому приближение к Богу открыто Благодатию Божиею. Но вне Благодати, Бог и Его достойное благочестие, то есть, истинное Богопознание и Богопочтение, подлинно есть высота недостижимая. В язычестве неспособность достигать сея высоты оказалась в такой крайности, что люди сделали себе богов из дерева и камня, или обоготворили презренных животных, и для изъявления им почтения, подобных себе людей закалали пред ними в жертву. Умы более тонкие едва вознеслись до того, чтобы принять за Божества небесныя светила и тонкия силы телеснаго мира. Нашелся, по свидетельству Песнопевца Божия, нашелся безумец, который «рече... в сердце своем: несть Бог» (Псал. XIII, 1). Примечаю, что не сказал он сего в уме своем, то есть, не мог убедить свой ум к принятию сей нелепости, но вопреки ему в сердце своем отверг Бога, Котораго сие растленное сердце не хотело иметь, не желая покоряться Его законам. Какое впрочем ужасное растление сердца, которое, вопреки убеждению собственнаго ума, может отвергать Бога! Лучше ли и ныне поступают те, которые не хотят от Благодати принять учения благочестия? Не есть ли любимое их учение, что Божество, по недосязаемой высоте Своей, не имеет ничего общаго с нашим земным благочестием. Слепые мудрователи! вы не видите, что даже телесная природа обличает ложь вашего учения. Солнце, по своей высоте, для земли конечно не досязаемое, не ужели не имеет ничего общаго с землею? Не обращается ли она к нему непрестанно, чтобы для всего, на ней живущаго, принять от него свет и теплоту жизни? Почему вы можете думать, что духовное существо человека менее имеет нужды в духовном свете, и в духовной теплоте Высочайшаго существа, в просвещении и благодати Божией? А если оно имеет сию высокую потребность: то не должно ли обращаться свободно, и всею силою стремиться к своему вечному Солнцу? Или, – когда оно сего сделать не может, Поелику «тело тленное отягощает душу» (Прем. IX, 15), и она, отягченная чувственностию, как птица с отягченными свинцом крыльями, только бьется о землю, вместо того, чтобы возноситься к небу, – не должно ли уповать, что Благодать Всеблагаго существа Божия снидет к немощному существу человеческому, и просветит омраченный ум, и согреет хладное сердце, и привлечет к Себе и упокоит обремененную разтлением душу? Так и действительно «явися Благодать Божия спасительная, наказующи нас,,, да благочестно поживем» – да «кланяемся Богу» Духу «духом, и истиною», да «возлюбим Его всем сердцем, всею душею и всем помышлением», да обымем Его всем тем, чем не приявшие Благодати отвергают Его. Самая же утешительная, и собственно спасительная часть благодатнаго учения о благочестии, состоит в том, что в нем обретаем мы средство, котораго никакой сотворенный ум не мог изобресть, – средство, не только благоугождать Богу достойным Его служением, но и в оскорблении Его нашими похотями и нечестием получить прощение; не только творить волю Божию, но и получать от Него все, чего просим, даже до причастия Его Божественнаго естества, – именем и ходатайством Единородного Сына Его, воплотившагося и умершаго за нас, дабы «вся нам Божественныя силы Его, яже к животу и благочестию, поданы были познанием призвавшаго нас славою и добродетелию» (2Петр. I, 3). Таково, братия, «учение жизни», которое преподает нам «Благодать Божия спасительная всем человеком»; и не только преподает, но и принимать оное дает способность, и исполнить

176

дарует силу. О, если бы в каждом из вас сие Божественное семя прозябло, и возрасло, и принесло плод, угодный Насадителю благих, и для вас сладостный и живоносный! «Молим, не вотще Благодать Божию прияти вам» (2Кор. VI, 1). Последуем ея наставлению, не в некоторых только делах или упражнениях наших, но во всем «пребывании» нашем, во всей жизни нашей. «Поживем целомудренно, праведно и благочестно в нынешнем веце, ждуще блаженнаго упования и явления славы великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа» (Тит.2:12–13). Аминь.

31. Слово в день обретения мощей Преподобнаго Сергия

(Говорено в лавре его, июля 5 дня; напечатано в собраниях 1822, 1835, 1844 и 1884 гг.)

Проидоша в милотех, и в козиях кожах, лишени, скорбяще озлоблени, ихже не бе достоин весь мир, в пустынях скитающеся, и в горах, и в вертепах, и в пропастех земных. Евр. XI, 37–38.

1822

Что это за люди, которых столь несообразными, по видимому, чертами описывает Апостол? Он ценит их дороже целаго мира: «ихже не бе достоин весь мир»; но в тоже время показывает, что они брошены так, как бы ничего не стоили, потому что не имеют ни порядочной одежды, ни пищи, ни безопасности, ни жилища: «проидоша в милотех, и в козиях кожах, лишени, скорбяще, озлоблени, в пустынях скитающеся, и в горах, и в вертепах, и в пропастех земных». Может быть, мир не узнает, или не захочет узнать сих добровольных изгнанников мира: но вам не должно быть трудно узнать их, обитатели священной пустыни! Это наши предшественники, хотя, может быть, большая часть из нас отстали от них так далеко, что мы оскорбляем их, называясь их последователями. Если нужно указать на лица: таков был Илия Фесвитянин, котораго, как приметно, Апостол особенно имел пред очами, когда писал свое изображение великих странников мира; – Илия, который затворял и отверзал небо, низводил дождь и огнь, призывал глад и плодородие, а сам едва находил пропитание, иногда чрез пустыннаго врана, иногда чрез убогую вдовицу; словом истреблял живых, дуновением воскрешал мертвых, но сам убегал в пустыню «души ради своея», то есть, по причине опасности жизни, и, утомленный преследованиями врагов, «просил души своей смерти» (3 Царст. XIX, 3. 4). Таков был Иоанн Креститель, котораго «болий не воста в рожденных женами» (Матф. XI, 11), по свидетельству самой Истины, но который жил в дикой пустыне, носил грубую одежду, питался акридами, окончил свое поприще темницею и мечем. Таковы были после Павел Фивейский, Антоний Великий, Макарий Египетский, Ефрем Сирийский и множество других, которые из мрака пустынь, как звезды, просияли светом духовным, и озарили вселенную. Но на что, для очевидцев самаго дела, собирать многих посторонних свидетелей? Таков и сей дивный муж, который пришел сюда в безлюдную и непроходимую пустыню; долго жил здесь во всяком лишении, один с единым Богом; потом, когда нашлись люди, которые, узнав цену его, предпочли миру его пустыню, и предали ему самих себя в послушание и управление, был первый в трудах и подвигах, и последний в успокоении, носил одежду, которую отвергали другие; ел гнилой хлеб; вместо изгнания непокоривых, изгонял от них сам себя; и что же наконец? – По слову Пророка, «создались пустыни его вечныя; соделались основания его вечныя родам родов, и прозвался он здатель оград» (Иса. LVIII, 12). Не только немощные и сильные земли приходили в пустыню его просить от него благословения, советов, чудесных исцелений и побед на преобладавших врагов, но и Царица небес, ближними Царя царствующих сопровождаемая, нисходила в его святое уединение, чтобы утвердить в его пустыне благословение неба, которое в последствии времени враждебныя силы мира, при всем видимом их могуществе, тщетно покушались разрушить. Кто бросает драгоценности? – Почему же люди, «ихже не бе достоин весь мир», которые, при высоком внутреннем достоинстве, собственно для мира должны быть драгоценны по многим благотворным для него действиям, – почему они, в таком, по видимому, небрежении, разсыпаны «по пустыням и горам, по пещерам и ущелиям земли»? Мир ли, не дав им цены, отвергнул их; или они, узнав его цену, не захотели принадлежать ему? Гордость мира не позволяет ему признаться, что он оставлен, как недостойный: и потому он старается уверить тех, которые легковерно его слушают, что он сам, как ни к чему неспособных, отвергает тех, которые оставляют его; или что они, оставляя его добровольно, оставляют безразсудно. Но истина и опыт говорят вопреки ему, что не столько он их отвергает, сколько они оставляют его; и что он безразсуден и несправедлив, поколику отвергает их, а не они, поколику от него удаляются. Думают упрекнуть нас, когда говорят, что некоторые из древних благочестивых пустынножителей приведены были к сему образу жизни страхом гонений. Но против чего возставали гонители? – Против благочестия. Для чего убегали в пустыни гонимые? – Для сохранения благочестия. Кто же здесь заслуживает укоризну? Воин, который, увидев себя одного в неприятельском стане, умел безопасно удалиться, и невредимо сохранить знамя, ему вверенное, не ужели есть безчестный беглец? Не есть ли он некоторым образом победитель? Если мир хочет уничижить нас, называя последователями таких беглецов: то пусть осмотрится, не поставляет ли он тем самого себя в достоинство – последователя гонителей? Справедливо ли ненавидеть тех, которые всегда вам добра желают? И так справедлив ли мир, когда он ненавидит людей, которые, оставляя его на всю жизнь, в тоже время на всю жизнь обреклись желать ему истиннаго добра в непрестанных молитвах? Не совершенно ли безразсудно отвергать тех, которые не только желают нам добра, но и могут самым делом доставить нам то, чего желают? Но не сие ли самое делает мир, когда отвергает тех, которые подвигами благочестия и чистыми молитвами отводят от него громы раздраженнаго неба, и низводят на него могущественныя и действенныя благословения? Если он не постигает тайны духовных благословений: укажем ему на благословения видимыя и чувственныя. Смотрите, дикая пустыня превращается в цветущую, вековую обитель; безлюдная пустыня дает бытие многолюдному селению; пустынная обитель стоит непоколебимо против устремления врагов, уже низложивших столицу, становится щитом уже уязвленнаго царства и сокровищницею его спасения; и все сие – от одного пустынножителя! Дадим после сего миру судить о сем роде людей хотя по одним временным выгодам. Если он все еще отвергает их: он отвергает свою пользу. Если он еще почитает их ни к чему не полезными: он не знает собственных выгод. Сколь несправедливо поступает мир в том, что унижает

177

и отвергает сих людей: столь же напрасно льстит он себе тем, будто отчаяние в его благоволении заставляет их от него удалиться. Тщетно Фараон стал бы хвалиться, что он изгнал Израильтян в пустыню; хотя подлинно «нуждаху Египтяне людей со тщанием изринути их от земли» (Исх. XII, 33). Не отчаяние, но надежда вывела Израильтян из Египта; они воспользовались своим изгнанием, как средством своего избавления, и за свое бегство воспели Богу победную песнь. Истинно отрекающиеся от мира, если испытывают его неблаговоление, пользуются тем, как благоприятным случаем, чтобы тем безпрепятственнее удалиться от него; а часто, и не испытав от него никакой видимой неприязни, оставляют его совсем не потому, чтоб он отвергал их, но потому, что пустыня их призывает, и тихий, частию даже печальный, глас ея для них стократно вожделеннее, нежели шумныя радости мира. Кто гнал из мира сие чудное отроча, которое оставило его прежде, нежели имело случай узнать его? «Отроча растяше, и крепляшеся духом, и бе в пустынях» (Лук. I, 80). Знал ли мир и сего Варфоломея, прежде нежели соделала его известным пустыня; и мог ли отвергнуть его, прежде нежели он сам отвергся мира? Мир узнал уже оставившаго мир Сергия, по его подвигам и чудодействиям; и не столько отвергал, сколько привлекал его: но даже и тогда, когда был он привлекаем в такое состояние, которое хотя и в мире, но не от мира, и не для мира, – самое послушание

178

, столь свято хранимое Сергием во всех других случаях, не могло привести его к тому, чтобы разстаться с сладкою пустынею. Какая же тайная сила влекла сих людей из мира, и заставляла их, оставя все в нем приятное, скитаться по пустыням в лишении, в скорбях, в озлоблении? Узнаем сию тайну от Апостола, который изобразил сих непостижимых для мира людей. Сия тайна есть вера. "Верою, – говорит он, – победиша царствия, содеяша правду», – и далее: «проидоша в милотех», – в пустынях скитающеся; и паки заключает: «вси сии послушествовани верою» (Евр. XI, 33–39). Вера представила им, что они «страннии и пришельцы суть на земли» (Евр. 11:13), мысль, которую знают и неверующие, но и слыша

179

пропускают мимо ушей, или, лучше сказать, мимо сердца, и потому, хотя ежедневно, видят подобных себе умирающих, однако живут в такой безпечности о будущем, с такою привязанностию к земному, как бы им жить здесь вечно! – Вера вдохнула верным своим последователям глубокое чувство тленности мира и краткости жизни, а в следствие сего и пламенное желание отечества небеснаго; научила их «невидимому» Богу «предстоять, как бы видя Его» (Евр. 11:27), взирать «на Начальника веры и совершителя Иисуса, Иже вместо предлежащия Ему радости претерпе крест, о срамоте нерадив, одесную же Престола Божия седе» (Евр. 12:2); указала им на «мздовоздаяние» (Евр. 11:26), и для них уготованное. При сих несродных миру чувствованиях, при сих высоких видах, красоты мира для них померкли, сладости чувственныя преогорчились, земныя сокровища превратились в уметы, мир явился для них пустынею, а пустыня раем, – и они побежали. Побежали, как Израильтяне из Египта, как Лот из Содома, как пленники из Вавилона. Побежали от мира, где сообщество с мирскими человеками, и тварь, суетою и злоупотреблением искаженная, непрестанно разсевали их мысль, порабощали желания, возмущали душу и совесть. Побежали в пустыню, где поколику более устранялись от тварей, потолику ближе могли ощущать Бога; отреклись от земнаго брака, дабы вместо того, тем свободнее, уготовлять себя к единому небесному «браку Агнца» (Апок. XIX, 7); облеклись мрачною одеждою, дабы желание украшения не имело инаго предмета, как «виссон оправдания святых» (Апок. 19:8); осудили себя на глад и жажду, дабы чувственное насыщение не притупило глада и вкуса к духовной «вечери» (Апок. 19:9) Царствия Божия; удалились, так сказать, на самую границу видимаго и невидимаго мира, и, в сообразность с назначением к невидимому, добровольно и благовременно перенесли туда и мысль и сердце; и если принуждены оставить здесь бренное тело, то по крайней мере стараются, постом, бдением и другими подвигами, очищать и утончать его так, чтобы не столько оно «отягощало душу» (Прем. IX, 15), сколько душа облегчала его и воскриляла, чтобы оно, сколько можно, менее препятствовало им подражать жизни безплотных, и принимать благодатныя посещения Святаго Духа. Вот, братия и сообитатели пустыни, краткий, но истинный чертеж пути, которым истинные предшественники наши удалились от мира, и не на случай скитались по пустыням, но на верное странствовали «ко граду, основания имущему, егоже художник и содетель Бог» (Евр. XI, 10). Входить о сем в подробности не время теперь, и не нужно, может быть, для тех, которые сами деятельно идут путем сим. Но дабы нам, нерадением или прельщением духа заблуждения, не совратиться с истиннаго пути во след тех, которые блуждают «по непроходней, а не по пути» (Псал. CVI, 40), нужно нам прилежно всматриваться в следы наших предшественников, и поверять шествие наше. Очень нужно нам испытывать себя, точно ли потому мы удалились от мира, что возжелали благоугождать единому Богу, а не потому, что мир нам не благоприятствовал? В самом удалении от мира, не унесли ли мы с собою, как Рахиль из дома Лаванова, богов, которым служат в мире, – идолов гордости, корыстолюбия и плотоугодия? Или в самой пустыне, подобно Израильтянам, не слияли ль себе новых идолов, вместо тех, которых оставили в Египте? Чувствуем ли мы себя ближе к Богу внутренно, с тех пор, как наружно стали далее от мира? Отрекшись от преимуществ и обладания в мире, не искушаемся ли желанием преимуществ и старейшинства между собратиями? Жизнь, предназначенную исключительно для подвигов духовных, не обращаем ли в одно успокоение плоти? Благословен мирный сын пустыни, которому при таковом испытании «не зазирает сердце его»: он «будет иметь дерзновение к Богу» (1Иоан. III, 21). Благо и тому, коему, при сознании некоторых претыканий и падений, покаянная мысль и сокрушенное сердце обещают надежду прощения и утешения. Горе сеятелю соблазнов, который, в самую пустыню принесши с собою мир и его скверны, нарушает ея духовную святыню! Троякий суд падет на главу его: суд греха, суд нарушения обетов, и суд ядовитаго соблазна. Должно сказать нечто и к благонамеренным посетителям священной пустыни. Когда мы, последуя Апостолу, говорим о пустынножителях, что вера увлекла их из мира: не подумайте, будто вам, оставшимся в мире, мы уже не оставляем веры и надежды спасения. Нет! «Вера» «есть победа, победившая» и побеждающая "мир" (1Иоан. V, 4). Можно и жить в мире, но не быть "от мира" (Иоан. XV, 19). Не всем заповедал Иисус Христос то, что советовал некоему юноше: «аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое, и даждь нищим, и имети имаши сокровище на небеси, и гряди в след Мене» (Матф. XIX, 21), то есть, для последования Христу, не только оставь беззакония и страсти мира, но и всякий с живущими в мире союз расторгни. Напротив того всем проповедывал Он покаяние, веру в Евангелие и надежду Царствия небеснаго. Он Сам жил и в мире и в пустыне: учил в мире, а для молитвы удалялся в пустыню. «Яже вам глаголю, всем глаголю» (Мк. XIII, 37). Как никого не спасает одно внешнее пребывание в пустыне: так и не погубляет никого внешнее жительство в мире. Пустая пустыня, когда во внешней нет внутренней пустыни; для внутренней же пустыни есть, хотя не столь свободное, место и в мире, если кто найти его потрудится. «Егда молишися, вниди в клеть твою», то есть, в уединенную храмину души твоей, «и затворив двери твоя», то есть, удержав от разсеяния твои мысли и чувства, «помолися Отцу твоему, иже в тайне» (Матф. VI, 6). – «Не любите мира, ни яже в мире» (1Иоан. II, 15). Соделайте сердце ваше пустынею, в коей бы не было ни богатств, ни красот мира, ни нечистых плотских желаний, ни страстных помышлений. Вот и для пустынножителей, и для живущих в мире, общая священная пустыня, в которую «приходит», и в которой «творит обитель» (Иоан. XIV, 23) Себе возлюбленный Господь наш Иисус Христос, со Единосущным Своим Отцем и Святым Духом, к истинному блаженству нашему, во славу имени Своего Трисвятаго. Аминь.

32. Речь Благочестивейшему Государю Императору Александру Павловичу, пред вступлением Его Величества в Успенский Собор

(Говорена августа 25 дня; напечатана отдельно и в собраниях 1835, 1844 и 1848 гг.) 1823

Пред Богом сретаем Тебя, благочестивейший государь! и благодарим Его, что утешает нас Тобою; и молим Его, да утешит и Тебя нами. Воззри еще на сей царелюбивый народ, и утешься его любовию, которая и сокрываемому в глубокой нощи пришествию Твоему не допустила утаиться, но восприяла Тебя гласом восторга. Воззри еще на сей много-вековый царственный град, который дано Тебе, в краткое время, из развалин и пепла возродить; и утешься сим, как знамением того, что Бог, посетивший неправды наши, еще сохранил здесь благословение праведных: ибо «в благословении правых возвысится град», говорит Слово правды (Притч. XI, 11). Бог благословений да споспешествует Тебе выну и в важнейшем царственном зиждительстве Твоем, – в зиждительстве и возвышении нравственнаго и духовнаго порядка, в утверждении веры и правды, которыми и цари велики, и царства непоколебимы. Господи! спаси царя, и благослови, и сохрани вхождение Его и исхождение Его, ко спасению царства.

33. Речь Благочестивейшему Государю Императору Александру Павловичу, в день тезоименитства Его Величества

(Говорена в Успенском Соборе, августа 30 дня; напечатана отдельно и в собраниях 1835, 1844 и 1848 гг.) 1823

Благочестивейший Государь! Тогда как вся Россия приносит Богу радость о благоденствии Твоем, и молитву о продолжении онаго, мы, обитатели сей столицы, имеем еще то дополнение радости, что видим Тебя Самого участвующаго в нашей молитве, и что Ты можешь видеть нашу радость. Тот, который обещал исполнить молитву двух или трех человек, приносимую в вере и единодушии, да совершит молитву, которую ныне единодушно приносят о Тебе многие миллионы Твоих верноподданных; а нам да дарует чаще наслаждаться сею полнотою радости в Твоем лицезрении.

34. Слово в день венчания на царство, и миропомазания Благочестивейшаго Государя Императора Александра Павловича

(Говорено в Успенском Соборе 15 сентября; напечатано отдельно и в Христианском Чтении 1840 года и в собраниях 1844 и 1848 годов.) 1823

Молю убо прежде всех творити молитвы, моления, прошения, благодарения, за вся человеки, за царя, и за всех, иже во власти суть: да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте. 1Тим. II, 1–2 О чем так настоятельно просит Апостол ученика своего Тимофея, Епископа Ефесскаго: или лучше сказать, что так непременно заповедует чрез Епископа и всей церкви: то самое, Христиане, с особенною торжественностию исполняем мы ныне в сем доме молитвы. Совершая молитвы, моления, прошения, благодарения за всех человеков, особенно мы приносим оныя за помазаннаго ныне Богом Царя нашего, который не только скипетром и мечем ограждает нашу жизнь и безопасность, но духом и всею жизнию своею подвизается, «дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте»

180

. Не благодарно было бы пред Богом и пред ним, не вспомнить теперь, какой не давно пример подал он нам в деле молитвы, когда, не смотря ни на утомление от пути, ни на многоразличныя занятия кратковременнаго пребывания в обширном городе, в шесть дней четырекратно посетил здешние храмы в часы возношения безкровной жертвы. Как приятно должно быть подданным молиться за Царя, который так прилежно молится за подданных! Но между тем, как дело сие совершается усердием всех и каждаго, Церковь не почитает излишним, часто среди самаго дела молитвы, повторять нам заповедь Апостола о молитве; «молю прежде всех творити молитвы, моления, прошения, благодарения, за вся человеки, за царя, и за всех, иже во власти суть: да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Посему неизлишним почел и я, не только повторить сию заповедь, но и разрешить ее на содержащияся в ней особенныя наставления о молитве. Первое наставление в изречении Апостола о молитве есть то, что он поставляет дело молитвы прежде всего: «молю прежде всех творити молитвы». Много дел благих, которых требует от Христианина Христианство, и которыя оно в нем совершает: но дело молитвы должно быть прежде всех; потому что без него не может совершиться никакое другое дело благое. Найти и самым делом пройти путь Господень, уразуметь истину, увидеть жизнь, или иначе сказать, покаянием распять плоть со страстями и похотями, чтобы очистить себя от всякия скверны плоти и духа, посредством веры воскреснуть и просветиться в сердце светом Христовым, наконец Божественною любовию быть вознесену к соединению с Божеством и к обожению посредством сего соединения: вот в немногих словах сокращение великих дел, которыя должны совершиться в Христианине; и как можно им совершиться, когда низшее из оных не может быть совершено без высших; а высшее, обыкновенно, недостижимо для того, кто не мог еще вступить на низший степень? Как может найти путь тот, кто не видит истины? Или, как может идти путем тот, в ком нет жизни? А истиною и жизнию не прежде может для нас соделаться Иисус Христос, разве когда соделается путем: ибо в сем точно порядке обещал Он нам открыться, когда сказал: «Аз есмь путь и истина и живот» (Иоан. XIV, 6). Как же разрешить сей многосплетенный узел, котораго все концы скрываются внутри его? Как отверзть сию заключенную сокровищницу, которая с перваго взгляда не представляет ни ключа, ни отверзтия, где бы оный влагался? Главная нить, которою разрешается весь узел духовных таин, и ключ, которым отверзаются все сокровища благодати, есть молитва. Молись с Давидом: «скажи мне, Господи, путь, в оньже пойду, яко к Тебе взях душу мою» (Псал. CXLII, 8): – и откроется тебе истинный путь Господень. «Аще кто от вас лишен есть премудрости», или, что тоже, познания спасительной истины: «да просит от дающаго Бога всем нелицеприемне, и не поношающаго, и дастся ему» (Иак. I, 5). Если кто и «живота просил есть у тебе», Господи, молитвою крепкою и чистою: «дал еси ему» (Пс. XX, 5), и даруешь всегда, «исполняя во благих желания» любящих Тебя (Псал. CII, 5). И что есть самая молитва в сущности своей, как не дыхание Божественной жизни в человеке, по реченному: «сам Дух воздыхает в нас воздыхании неизглаголанными» (Рим. VIII, 26)? Где есть хотя слабые начатки дыхания, там есть признаки жизни: а где нет дыхания, там нет и жизни. Так, в ком есть хотя начатки молитвы, в том есть признаки жизни духовной: состояние человека без духа молитвы есть состояние бездыханнаго по внутреннему человеку. Посему, как для жизни естественной прежде всего нужно возбудить дыхание: так для жизни духовной прежде всего нужно возбуждать дух молитвы. Второе наставление в разсматриваемом теперь изречении Апостола заключается то, что он дает понятие о разных видах молитвы. "Молю", говорит он, «творити молитвы, моления, прошения, благодарения». Молитвы должны мы приносить Богу, яко Богу, моления, как Судии, прошения, как Царю, благодарения, как Творцу и Подателю благ. Прошениями можем просить от Него благ, преимущественно вечных, а частию и временных; молениями нужду имеем умолять Его, да избавит нас от зол, от греха и от наказания за грех; за исполнением прошений и молений естественно следуют благодарения; молитва в собственном

181

и высшем ея знаменовании забывает некоторым образом и зло и собственное благо, и устремляется к созерцанию верховнаго и всеобщаго блага в Боге, так что в ней душа человека, по выражению таинственнаго Песнопевца, "восходит" к Богу, «аки стебло дыма кадильнаго» (Песн. III, 6). Моления сетуют пред Богом и утешаются; прошения дерзают и смиряются пред Ним; благодарения веселятся и торжествуют; молитва благоговеет пред Ним, и горит в любви, как жертва всегда живая и всесожигаемая. Молитва вообще есть душа всех особенных молений, прошений и благодарений; впрочем и сии, смотря по состоянию Христианина, соединять с молитвою не только позволительно для него, но полезно и даже необходимо. – Кто не приносит молений о прощении грехов, тот или по невежеству не знает их, или закрывает их от себя гордостию, как Фарисей, и, в том и другом случае, не принадлежит к царствию Божию, которое, с тех пор, как «вси согрешиша, и лишени суть славы Божия» (Рим. III, 23), не приемлет никого, кроме умоляющих и помилованных. – Кто никогда не приносит Богу прошений, тот мало верует в Его благость и силу, или совсем не верует. "Доселе" – так обличает в сем недостатке молитвы самих Апостолов Иисус Христос – доселе «не просисте ничесоже во имя Мое: просите и приимете, да радость ваша исполнена будет» (Иоан. XVI, 24). Кто не приносит благодарений, тот оказывает небесному Подателю всех благ такую несправедливость, которая и между человеками, в отношении к земным благодетелям, осуждается и наказуется общим презрением. Третие наставление разсматриваемаго изречения Апостолькаго состоит в том, что он определяет, за кого и в каком порядке должно совершать молитвы. "Молю", говорит он, «творити молитвы за вся человеки, за царя, и за всех, иже во власти суть». Слыхал я некоторых, которые говорят: «где уже нам за других молиться, когда мы за себя умолить не можем?» Такие люди, конечно, думают, что за себя должно молиться прежде всего, а за других можно и не молиться. Что должны они подумать, что должны думать и все мы, когда слышим, что Боговдохновенный наставник в молитве заповедует молиться за всех других без изъятия: «за вся человеки»; заповедует молиться за некоторых преимущественно: «за царя, и за всех, иже во власти суть»; а о молитве за себя самих совсем не упоминает? Что сие значит? То, что молитва о себе самих, взятая отдельно от молитвы за других, как плод духовнаго своекорыстия, не может составить чистой Христианской добродетели, а потому и не стоит особенной заповеди; между тем как молящийся о всех молится в то же время и о себе, и тем с большею чистотою и безкорыстием, чем менее отделяет свое особенное благо и спасение от всеобщаго блага и спасения всех человеков. Посему и Сам Иисус Христос дал всем нам одну молитву, не каждому за себя, но всем и каждому за всех, повелев просить «у Отца нашего» небеснаго «воли Его» для всей «земли», и «насущнаго хлеба, прощения долгов, избавления от искушений» для всех «нас» (Лук. XI, 2–4). Даже в частных наших случаях Он желал, чтобы, по крайней мере, «два или трие совещались просить о всякой вещи Отца небеснаго» (Матф. XVIII, 19). И так, не отрекайся от молитвы за других под предлогом опасения, что за себя умолить не можешь: но в самом деле опасайся, что не умолишь о себе, если за других молиться не будешь. Если каждый о себе только молиться будет; то каждый останется только с своею молитвою, хладный с хладною, немощный с немощною: но если каждый будет молиться за всех; то каждый вспомоществуем будет многомощною молитвою всея Церкви Христовы и всех Святых Божиих. «Молю убо творити молитвы за вся человеки». Что касается до молитв, предписанных в особенности «за царя, и за всех, иже во власти суть»: не безполезно в настоящее время обратить внимание на то, что когда писал Апостол сию заповедь к Церкви Ефесской, тогда цари и власти, от которых могло зависеть ея внешнее благосостояние, были не христиане, а язычники, не защитники, а большею частию гонители Церкви. Если за таковых молиться есть обязанность Христианская: то сколь противно было бы Христианству нерадеть о молитве за Царя, который есть Христов помазанник, и который властию и примером утверждает и распространяет благочестие! Нерадение сие не может остаться ненаказанным по той сокровенной связи, которою Провидение Божие в судьбе царей и народов не всегда близко, но всегда дивным образом точно соединяет благочестие с благоденствием, и пороки с бедствиями. Почему столь благочестивые и благодетельные цари, как Езекия и Иосия, не могли отвратить погибели царства Иудейскаго? – Потому, что недостойный народ не хотел вместить духа благочестия, который они в нем возбудить столь усильно старались. Четвертое наставление в разсматриваемом изречении Апостола есть то, что он постановляет для дела молитвы правильную цель: «да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Последствия молитвы, с неправильною целию приносимой, изображает другой Апостол, когда говорит: «просите и не приемлете, зане зле просите, да в сластех ваших иждивете» (Иак. IV, 3). Он показывает молитву безплодную: «просите, и не приемлете». Но почему она безплодна? – Потому что не имеет потребной доброты и достоинства: «зане зле просите». А почему она недостойна? – Потому что молящиеся имеют неправильную цель, дабы удовлетворить собственным вожделениям: «да в сластех ваших иждивете». Предупреждая сие злоупотребление и, можно сказать, осквернение святыни, какова есть молитва, святый Павел предписывает, чтобы мы при молитвах и прошениях наших имели в виду не собственные вожделения, но общее всех Христиан житие, благосостояние Церкви и отечества; чтобы предметом желаний наших была не жизнь приятная, для угождения грубому или тонкому сластолюбию, не жизнь изобильная, для удовлетворения корыстолюбию, не жизнь блистательная и славная, которая питала бы нашу гордость и честолюбие; но жизнь тихая и безмятежная; чтобы наконец и сия самая не была последнею целию желаний, так как мы, не имея в сей временной, внешней жизни «пребывающаго града» (Евр. XIII, 14), не можем здесь поставить последней меты для нашего стремления, но чтобы мы, достигая тихаго и безмятежнаго состояния временной и внешней жизни, тем безпрепятственнее простирались к достижению дальнейших успехов в жизни внутренней, для приобретения права на жизнь вечную в грядущем небесном граде: «да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Воспользуемся, братия, сими Апостольскими наставлениями, если кто до сих пор не довольно ими пользовался. Не попустим, чтобы праздность или суетныя увеселения удаляли нас от священнаго дела молитвы общественной и частной, церковной и домашней; не допустим самыя дела мирския разрушать в нас сие дело Божие. Есть «время всякой вещи под небесем» (Еккл. III, 1): как не быть времени для молитвы, которая есть первая вещь под небесем? Есть время для зрелищ: как не быть времени для храма? Если поспешаешь и на добрыя и на законныя дела: поспеши еще паче предварить их молитвою, чтобы доброе и законное соделалось святым; ибо «все освящается молитвою» (1Тим. IV, 5). «Молю убо прежде всех творити молитвы». Будем, сколько можно, внимательны к разным случаям, к которым благоразумно применяемое дело молитвы становится полным и совершенным. Чувствуя себя повинными пред правосудием Божиим, принесем Ему моления, да простит нам долги наши; а если бы и все повеленное сотворили, не престанем и тогда умолять о милости, признавая себя рабами неключимыми, которые ничего еще не заслужили, исполнив только должное. Мысль, что небесный Отец знает наши нужды, сия сладкая пища Христианской надежды, да не превращается у нас в пищу лености или неверия; то, что Отец всеведущ, да не препятствует чадам быть искренними; будем приносить Ему детския прошения наши, дабы Тот, Который по Своему всеведению предвидел оныя, мог исполнить оныя сообразно с правдою Своею. Но как чада послушания, получим ли просимое в полную меру прошения, или совсем не получим онаго, или даже лишимся и того, что имели, во всех сих случаях не престанем приносить наши благодарения Отцу, Который сколько щедр тогда, когда подает хлеб, столько же благ и тогда, когда не дает горящаго угля несмысленному детищу, или отъемлет у него смертоносное орудие. Дерзнем приступать ближе и ближе к сему всеблагому Отцу, даже без посредства наших нужд и Его даров: довольно услышать одно слово Его, или одно имя Его, «да изыдет душа наша в слово Его» (Песн. V, 6), и вся излиется пред Ним в молитве любви и радости. Тако «молю творити молитвы, моления, прошения, благодарения». Расширим сердце наше молитвою, и обымем ею всех человеков. В ней и отдаленное да соделается близким, и чуждое собственным, высокое и низкое равным пред лицем Всевышняго; в ней да угаснет вражда, и любовь да воспламенится более сильным и чистым пламенем. Особенно взыщем чрез молитву блага тем, которых Бог поставил особенными подвигами созидать наше благо. Кто знает, сколько может молитва веры за Царя и отечество? Некогда молитва одного Елиссея для царя и царства Израильскаго была сильнее войска; ибо привела целое неприятельское войско пленным в столицу Израиля. «Молю убо творити молитвы за вся человеки, за царя и за всех, иже во власти суть». Наконец, будем остерегаться, чтобы нечистое намерение, как червь, не повредило плода молитвы в самой его внутренности. Как недостойна была бы, например, молитва за Царя, если бы кто предстал в ней с прочими только для того, чтобы исполнить обычай и гражданскую обязанность! Нет! Не того требует Христианство; не того достоин Царь. Искренним сердцем, и всею душею да приносим «молитвы за вся человеки, за царя, и за всех, иже во власти суть», с чистым намерением, «да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте. Сие бо добро и приятно пред Спасителем нашим Богом» (1Тим. II, 1–3), Которому да воздается молитва непрестанно, благодарение за все, и слава во веки. Аминь.

35. Слово при открытии попечительства о бедных духовнаго звания

(Говорено в Кафедральном Чудове Монастыре, Декабря 2 дня; напечатано отдельно в 1823 и 1824 гг. и в собраниях 1835, 1844 и 1848 гг.) 1823

Да узрят нищии, и возвеселятся: взыщите Бога, и жива будет душа ваша. Яко услыша убогия Господь, и окованныя Своя не уничижи. Псал. LXVIII, 33–34. Некогда богатый милостию Господь наш Иисус Христос возвещал о Себе, что Он послан «благовествовать нищим»; и не просто послан, но неким особенным тайным действием Святаго Духа «помазан», или посвящен, в сие служение. «Дух Господень на Мне» – сии слова Пророка Исаии относит Он к Себе – «Дух Господень на Мне; егоже ради помаза Мя благовестити нищим, посла Мя исцелити сокрушенныя сердцем» (Лук. IV, 18). Если небесное и Божественное посольство частию имело предметом благовествовать нищим; если Святейшему Посланнику Божества надлежало принять особенное посвящение для сего служения: то как важно служение – благовествовать нищим! Правда, Иисус Христос благовествовал преимущественно нищим духом, и предлагал им духовное богатство благодати: впрочем Он благовествовал также и нищим плотию, исцелял больных и разслабленных, милосердовал о народе не имеющем, чесо ясти, и не раз подавал ему хлебную милостыню, напитав пять тысячь пятью, и четыре тысячи семью хлебами. Для чего Сам Он послан был от Отца Своего: для того же преемственно посылает учеников Своих. «Якоже посла Мя Отец, и Аз посылаю вы» (Иоан. XX, 21). Блажен, кто таким образом послан и помазан от Него, чтобы духовную нищету ближних исполнять духовным богатством благодати! Но и то не есть ли благое участие в Его посланничестве и в Его помазании, когда можем благовествовать хотя нищим плотию, облегчать их бедствие словом утешения и надежды, а по мере возможности, и делом помощи? На сей раз дух человеколюбия Христова посылает меня благовествовать нищим, именно, вашим, братия, служители Олтаря. Сей дух в Благочестивейшем Помазаннике Господнем и в Святейшем Соборе Правительства церковнаго подвигся на помощь безпомощным вашим, изнуренным старостию, окованным болезнию, сиротствующим, вдовствующим; ныне полагается основание постояннаго призрения их чрез составляемое для того из вас же Попечительное Сословие; средства для сего частию дало само Правительство, по мере его возможности, частию же оно уполномочило нас прибегнуть для сего к человеколюбию верных и послушных детей Церкви. «Да узрят нищии, и возвеселятся! яко услыша убогия Господь, и окованныя Своя не уничижи». Прежде нежели сие веселие нищих принесем мы пред Бога в благодарственном молении, как то заповедал нам Святейший Синод, бросим хотя легкий наблюдательный взор на многоразличную скорбь нищих, ожидающую себе утешения. Нищета есть один из горьких плодов проклятия, которое на лице всея земли грех человеческий посеял, а гнев Божий допустил произрастать. Как видимый предмет перваго греха составляла пища, – плод запрещеннаго древа; и первое обнаружение греховной заразы, проникнувшей человека, была искусственная одежда, – листвие смоковничное, вместо естественнаго одеяния света, от котораго человек обнажился грехом, – одежда также грехом оскверненная, потому что обнаруживала лукавое и лицемерное желание скрыть последствие греха: соответственно с сими действиями греха, на тех же двух предметах, на пище и одежде человека, особенным образом оказалось действие проклятия; так что он в отношении к сим предметам сделался беднее последних земных тварей. Жилище созидает себе человек; созидают себе и прочия животныя: в сем они равны между собою. Но для пищи – «птицы небесныя не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы» (Мф.6:26): а человеку в день проклятия

182

сказано: «в поте лица твоего снеси хлеб твой» (Быт.3:19), и посеянное, сжатое, собранное в житницы, еще не пища для него, если не придет в помощь жерновный камень, сила дрождей, огня и многоразличное искусство; самый дух благодати, упраздняющий проклятие, хотя разрешает нас от заботливаго попечения о пище: «не пецытеся, что ясте» (Мф.6:25); но еще не освобождает от труда для снискания пропитания: «до нынешняго часа... труждаемся» (1Кор.4:11–12)

183

. И для одежды – «крины сельные не труждаются, ни прядут» (Мф.6:28), также и безсловесныя животныя; их одежда, без всякаго их усилия, вырастает из самаго их тела, и таким же образом, когда обветшает, заменяется новою: а человек не только не найдет себе в целом мире готовой одежды; не только имеет нужду в трудной и долговременной работе, чтобы составить себе одежду: но даже принужден для сего или грабить, или убивать другия твари, на пример, обнажить овцу от естественной ея одежды, чтобы одеться ея волною, или совсем убить ее, чтобы одеться ея кожею. Но не станем более распространяться словом о всеобщей нищете человеческой, на которую я только мимоходом указываю для того, чтобы внимательные могли примечать, как самыми обыкновенными предметами в жизни обличаются действия первороднаго греха, и с самою природою смешеннаго повреждения человеческаго рода; и дабы никто не осмеливался презирать нищеты, которая в некотором степени есть общий жребий человеков, всех без изъятия уничижающий, пред самыми низкими тварями. Посмотрим ближе на частную нищету, происшедшую из того, что человеки всеобщую нищету свою, по неизбежному ли последствию общежития, или по действию корыстолюбия и других страстей, не по равну между собою разделили. Скорбь нищеты есть одна из тяжких скорбей потому, что стесняет жизнь в самых необходимых ея требованиях: не так как многия другия скорби, которыя раждаются от неудовлетворения случайным только, или даже только мнимым потребностям. Унижают меня, или возвышают надо мною низших меня: могу скорбеть и много и мало, почти столько, сколь велико или мало мое честолюбие; а могу и совсем победить скорбь, победив честолюбие; живут и в самом низком состоянии спокойно и благополучно. Клевещут на меня, лишают меня добраго мнения: и сие бедствие, когда не простирается далее мнения, есть мнимое: ибо мнение других обо мне, каково бы ни было, не отнимает у меня власти оставаться честным, если я честен, благомыслящим и боящимся Бога, если я таков; а для того, кто имеет сокровище, тяжка ли та скорбь, что другие думают, будто он не имеет? Но когда лишен я пищи, одежды: тогда никакая Философия не может уверить меня, что я не голоден и не наг: здесь одна вещественная помощь сострадания может облегчить вещественное страдание. Собственная тягость нищеты увеличивается тем, что сие бедствие очень часто служит семенем или пищею других бедствий. Если с нищетою встречается болезнь: оне усиливают одна другую, чтобы совокупно подавлять бедное человечество: нищета не допускает отражать болезнь врачеванием; болезнь не оставляет места трудолюбию сражаться с нищетою. Если нищета постигает начальника семейства: тяжесть бедствия умножается над ним по числу домашних его, между тем как и над каждым из них тоже бремя тяготеет; для сына его нет воспитания; для дочери его нет супружества. Не скажу, чтобы нищета прямо пролагала путь порокам, преступлениям и последующим за ними бедствиям; ибо неоспоримо сказанное, что «от сердца исходят помышления злая» (Матф. XV, 19), а не из пустаго влагалища: впрочем внимательно наблюдающие сердце человеческое, могут примечать, что тайное в нем слово беззакония, или подавляется внутри его, или произникает во внешния дела, при содействии внешних обстоятельств; таким образом крайняя скудость изощряет искушение к неправедному приобретению; привычка к неблаговидной наружности, столь обыкновенной в нищете, представляет не слишком отвратительными неблагородные поступки, и, по странному превращению причины в ея последствиях, от нищеты телесной иногда не менее бедствует душа, как и тело; – бедствует тем опаснее, чем менее чувствует тяжесть сего духовнаго бедствия в сравнении с телесным. Понравится ли чадам изобилия, когда еще скажу? Скажу однако, повинуяся истине, в наставление нам, не испытавшим нищеты, из которых многие смотрят на нее с большим, нежели должно, равнодушием, – что тяжесть особенно подавляющая нищих братий наших есть именно наше изобилие и роскошь. «Бог живый дает нам», как говорит Апостол, «вся обильно в наслаждение» (1Тим. VI, 17): от чего же иной не имеет даже насущнаго хлеба на сей день? – От того, что другой запер у себя «многа блага, лежаща на лета многа» (Лк.12:19), или в один день истребляет более годоваго пропитания беднаго. Не властен ли я, скажет он, беречь или употреблять по произволу законную собственность? – Властен; но и беречь и употреблять также законно, по закону надежды на Бога, Который употребленное для нищих приемлет в заем Себе, и без сомнения не оставит в нужде Своего заимодавца; – по обычаю, если можно, совершенных верующих, которые «раздаяху всем, егоже Аще кто требоваше», и от того «не бяше нищь ни един в них» (Деян. 2:45, 4:34); – по крайней мере по законам благоразумия и умеренности, по законам человеколюбия и сострадания, которые не менее понятны для нищих, как для тебя твой закон собственности. Или, если угодно, не станем оспоривать у богатых права располагать законною собственностию так безпорядочно, как они хотят: желательно только, чтобы сердце их почувствовало, как иногда, думая невинно играть своею собственностию, глубоко пронзают они сердца нищих. "Вы весте", говорит Моиcей Израильтянам, побуждая их не оскорблять пришельца, – «вы весте душу пришельчу: понеже сами бысте пришельцы в земли Египетстей» (Исх. XXIII, 9). Мы, которые сами, по щедротам Божиим, не были нищими, знаем ли душу нищаго? Знаем ли, что он думает и чувствует, проходя, на пример, близ обширных хранилищ богатаго, или близ огромнаго дома зрелищ, или встречаясь с одетым в драгоценную одежду, не по требованию звания, или обоняя чад тучнаго пира, или слыша мусикийский гром из чертогов роскоши, и видя в них в полночь полуденный свет? – «Если бы – вероятно, думает он – если бы сии обширныя хранилища не наполнялись тем, что богатому совсем не нужно: как многие, подобные мне, могли бы получить от него необходимое, котораго теперь мы не имеем! Если бы сей широкий кров не был нужен на некоторые часы праздности, чтобы под ним собирались видеть притворство, и слушать вымыслы: сколько можно было бы собрать и водворить под ним таких, которые теперь не имеют, где главы подклонити, или не живут, а губят жизнь в нечистых, нездоровых, полуразрушенных и падением угрожающих жилищах! И тогда бы здесь не ложныя действующия лица произносили вымышленныя восклицания страстей, но непритворные действователи неухищреннаго зрелища возносили к небесам благодарственныя воскликновения, и самые камни возвещали действительную добродетель человеколюбия. Если бы носящий сию редкую иноземную одежду согласился променять ее на обыкновенную отечественную: он и тогда был бы одет прилично, и помог бы многим из нас променять рубище на одежду. Если бы с сего стола, котораго продолжительностию скучают собеседники, снять одну перемену пищи или пития: из сего можно было бы составить новый пир для нескольких, теперь алчущих и жаждущих. Сколько сладких или гремящих звуков в чертоге роскоши в час веселия: столько можно было бы утишить воплей и стонов бедствия, если бы на тот час отказать искусству, и отдать нищете то, что ему обещано. Там игра богатых несравненно дороже ценится, нежели труд бедных: и тем, которые платят сию цену иногда безпрекословнее, нежели плату работающему, или долг заимодавцу, не приходит на мысль, что за сию цену можно было бы выиграть благоденствие беднаго семейства и несколько сердец признательных. У сего светлаго чертога можно бы отнять несколько «из многочисленных его светильников так, чтобы он еще оставался светлым: но чрез то можно было бы наполнить елеем утешения светильник жизни, который от нищеты истощается, и может вскоре совсем угаснуть». – Если в сих размышлениях сколько нибудь угадываю я душу нищаго: то помыслите, какова должна быть ея скорбь, когда он чувствует свое бедствие, видит вокруг себя средства, могущия прекратить оное, и удобность употребить их, но в тоже время видит и то, что употреблять их не хотят, и ему то не позволено; – стоит среди текущей реки чужаго изобилия; но вода чужая проходит близ уст его, и оставляет его жаждущим! Так и Евангелие в сказании о Лазаре самою сильною чертою бедствия его полагает то, что он бедствовал у прага изобилия: «лежаше пред враты его гноен, и желаше насытитися от крупиц, падающих от трапезы богатаго» (Лук. XVI, 20–21)

184

. Кто пожелает разсматривать нищету в разных общественных званиях, тот еще откроет разныя черты страдания, и новыя побуждения к состраданию: и в сем разсмотрении нищета нашего звания, думаю, представится внимательным наблюдателям особенно достойною сострадательнаго участия. В других званиях нищета не редко происходит от лености, от предприимчивой жадности к приобретению, от расточительности, и потому есть не бедствие, но наказание: в звании служителей Олтаря, почти всеобщий жребий его составляющая бедность превращается в нищету обыкновенно болезнию, старостию, или смертию начальника семейства, доставлявшаго себе и ему пропитание. В ином звании сирота и вдовица безпрепятственно, по крайней мере, укрываются под осиротевшим кровом отца и супруга: в нашем звании сиротство и вдовство, даже болезнь и старость, заграждая источник пропитания, по большей части отъемлют у нищаго и жилище, которое, по установлениям, должно всегда принадлежать действительно служащему Церкви. Наконец – «сей нищий воззва, и Господь услыша и» (Псал. XXXIII, 7). «Да узрят нищии, и возвеселятся!» (Пс.68:33) Правда, и теперь нищие наши могут видеть у нас только еще приготовление к облегчению их участи; могут веселиться только еще надеждою. Ибо средства призрения их меньшею только частию подает нам человеколюбивая рука Правительства, большею же частию оне скрыты еще в руках частнаго человеколюбия. Совершится ли и с сей стороны надежда убогих, и будет ли радость их действительно исполнена? Узрят ли они в участниках одного звания один дух братолюбия, и столь же искреннюю попечительность о бедности звания, как о бедности собственнаго семейства? Узрят ли в чадах Церкви возвещаемую Апостолом «веру чистую и нескверную пред Богом и Отцем, еже посещати сирых и вдовиц в скорбех их» (Иак. I, 27), и во-первых, сирых и вдовиц, оставленных служителями сея чистыя веры? При ходатайстве за сих вдовиц и сирых, вспомните ли вы, чада веры, что те, от которых оне остались, провели и окончили жизнь в молитвах за вас и в служении спасению душ ваших? Подумаете ли, что сии вдовицы и сироты пастырей ваших потому не получили наследства, и самые сии пастыри потому не собрали запаса на старость или болезнь, что посещали «стадо Божие не нуждею, но волею, и по Бозе, ниже неправедными прибытки, но усердно» (1Петр. V, 2)? Пожелаете ли на ваше изобилие, на ваше великолепие, на ваши увеселения, которыя поистине часто делает нечистыми неумеренность, – пожелаете ли положить на оныя добровольную очистительную дань человеколюбию и нищелюбию? Будем надеяться, что Начный дело благо в нас, и совершит оное благодатию Своею, чрез благоугодныя Ему орудия. Возблагодарим Его за начало: воззовем к Нему о совершении. «Взыщите Бога, и жива будет душа ваша». "Услыша" – и еще услышит – «убогия Господь, и окованныя Своя не уничижи» (Пс.68:33–34). Аминь.

36. Слово в неделю по Воздвижении185

(Напечатано в собраниях 1844 и 1848 гг.) 1824

Иже бо Аще постыдится Мене и Моих словес в роде сем прелюбодейнем и грешнем; и сын человеческий постыдится его, егда приидет во славе Отца Своего со Ангелы Святыми. Мк. VIII, 38. Отец Небесный не судит никому, но весь суд отдал Сыну Своему. Смотрите, как дивен суд Его. Как он точен и строг! Ибо наказание с преступлением измеряется одною и тою же мерою. Если человек постыдится Христа; вот преступление: – и Христос постыдится человека; – вот наказание. Но как вместе и снисходителен суд сей! Сколько дерзновенный раб захочет унизить пред очами своими Господа славы: столько, а не более, Господь славы хочет унизить пред Собою раба дерзновеннаго: «иже Аще постыдится Мене: и Сын человеческий постыдится его». Но каким бы в сем случае ни являлся нам Верховный Судия, строгим ли, дабы устрашить нас, и страхом спасти от преступления и осуждения, снисходительным ли, дабы устыдить нас, и стыдом спасительным предупредить стыд законопреступный, самое преступление, на которое произносится суд, кажется, может возбудить в нас весь ужас отвращения, и все внимание осторожности. Как? Будут люди, которые подумают, что Сын человеческий и словеса Его, то есть, Христос и Христианство, делают им стыд? – К сожалению невозможно в сем сомневаться. Будет то, что предсказывает Истина. Всеведущий Судия не провозглашал бы наказания, если бы не предвидел преступления. Чтобы некогда Господь наш не постыдился нас, Христиане, нужно нам, в предосторожность нашу, внимательно размыслить, что значит «постыдиться Сына человеческаго и словес Его», и как можно впасть в сие преступление. «Иже Аще постыдится Мене и Моих словес в роде сем прелюбодейнем и грешнем: и Сын человеческий постыдится его, егда приидет во славе Отца Своего со Ангелы святыми». Стыдятся обыкновенно нечистаго, низкаго, презреннаго. Как же можно постыдиться Иисуса Христа всечистаго, превознесеннаго, препрославленнаго? Что значит в сем случае «постыдиться»? Дабы определить разум сего слова в устах Иисуса Христа, надлежит вспомнить, что пред тем говорил Он о кресте. «Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет» (Мк.8:34). Но что был крест в очах людей, прежде нежели крестная смерть и воскресение Спасителя нашего, представили оный и по внутреннему знаменованию величественным, и чрез то купно и по внешнему знаменованию священным? Он был орудие смерти для осужденных, и между осужденными для рабов, или для людей, признаваемых достойными вместе и наказания и поругания. Посему вероятно, что люди, привыкшие ценить вещи ценою народнаго мнения, услышав учение о кресте, тотчас подумали, как трудно последовать Учителю, Который готовится и готовит учеников своих к такому необыкновенному позору; вероятно, что люди отличной образованности и изящнаго вкуса по своему времени, стыдились даже стоять между слушателями такого Учителя, Который преподает столь странное учение. На сии помышления и чувствования испытующий сердца Учитель ответствует: «иже Аще постыдится Мене и Моих словес в роде сем прелюбодейнем и грешнем: и Сын человеческий постыдится его, егда приидет во славе Отца Своего со Ангелы святыми». Из сего можно заключить, что «стыдиться Сына человеческаго» определительно значит стыдиться Иисуса Христа, яко распятаго; и что стыдиться «словес» Его значит стыдиться учения о кресте. Предостережение против сего стыда очевидно нужно было для времен, в которыя господствовало Иудейство и язычество, и в которыя для опровержения Христианской веры, и для осмеяния Христиан, как безумных, довольным почитали сказать, что они веруют в Распятаго; – как безумных, говорю я; ибо точно сие говорит Апостол: «слово крестное погибающим юродство есть»; – «мы проповедуем Христа распята, Иудеем убо соблазн, Еллином же безумие»(1Кор. I, 18, 23); и посему тот же Апостол, вместо того, чтобы объявить себя приемлющим учение Христово, верующим ему, благоговеющим пред ним, почел довольным сказать, что не стыдится онаго: «не стыждуся благовествованием Христовым; сила бо Божия есть во спасение всякому верующему» (Рим. I, 16). Должно заметить, что то же преступление, которое Иисус Христос называет стыдом имени Его и учения, иначе называет Он «отвержением Его», или отречением от Него: «иже отвержется Мене пред человеки, отвергуся его и Аз пред Отцем Моим, иже на небесех» (Мф.10:33). Стыдиться Христа есть начало, а отречься от Него есть совершение одного и того же преступления. Как «сердцем веруется в правду; усты же исповедуется во спасение» (Рим. X, 10): так сердцем стыдятся Христа в осуждение, чувствуют тягость и затруднение от Его учения, как несообразнаго с понятиями гордаго разума, с похотями плоти, с обычаями века сего; и в следствие таковых внутренних расположений, устами, делами и всею жизнию отрекаются от Него к погибели. Нет сомнения, что каждый благомыслящий Христианин чувствует важность сего преступления, разсматриваемаго во всем его пространстве: и может быть, некоторые думают, что самая тяжесть онаго избавляет их от опасения, чтобы не впасть в оное. Не удивляюсь, если благонамеренные, но не опытные в Христианстве, так думают. Так думал Апостол Петр, когда на предсказание Иисуса Христа, что все Апостолы соблазнятся о Нем в следующую ночь, сказал Господу: «аще и вси соблазнятся о Тебе, аз никогда же соблазнюся» (Матф. 26:33). И еще на предсказание о его троекратном отречении от Христа: «аще ми есть и умрети с Тобою, не отвергуся Тебе». Так и все Апостолы думали: «такожде и вси ученицы реша» (Матф. 26:35). Но известно, что было в следующую ночь: «тогда ученицы вси оставльше Его, бежаша» (Матф. 26:56). И Петр, который менее всех опасался падения, пал бедственнее всех прочих. Отчего же сие случилось? От того наиболее, что Петр не опасался пасть так глубоко; а того еще не изведал, как древний человекоубийца тростием и изгребием закрывает пропасти, чтобы навести на них и низринуть неосторожнаго. Если бы кто из явных и сильных врагов Христовых напал на Петра: он увидел бы опасность, и вооружился бы мужеством. Если бы прямо сказали ему: отрекись от Христа: он ужаснулся бы сего преступления, и, может быть, подлинно решился бы в ту же минуту, до смерти стоять в исповедании осуждаемаго на смерть Иисуса. Вместо того, «приступи к нему едина рабыня»: чего тут опасаться? Она ничего не говорит, и вероятно, ничего не понимает, ни о вере во Христа, ни о исповедании Его; а только любопытствует о том, кого видали с Ним вместе: «и ты был еси со Иисусом Галилейским» (Мф.26:69). Петр подумал, может быть, что не стоит труда входить в разговор о Христе с людьми, которые так далеки от Его таин, и что сие значило бы метать бисер пред свиниями. По видимому, он старался только прекратить речь. «Не вем, что глаголеши» (Мф.26:70), сказал он; я тебя не понимаю: и не сведал, как постыдный для Апостола стыд Сына человеческаго прокрался

186

в сердце Апостола. Нападение повторено сильнее прежняго: ибо другая рабыня указала его «сущим тамо». Надлежало усилить отпор: и Петр сказал «с клятвою, яко не знаю человека» (Мф.26:71–72). Таким образом уклонение от разговора о Иисусе не приметно превратилось в отречение от Его лица. Еще нападение и улика, – и Петр «начат ротитися и клятися, яко не знаю человека» (Мф.26:74), то есть, всеми силами отрицаться от Него. Сие нечаянное и глубокое падение Петра, горько им оплаканное, попущено Провидением Божиим не для его только испытания, но и в наставление всем нам, Христиане. Он преткнулся, дабы мы научились осторожно ступать по пути спасения. «Мняйся стояти да блюдется, да не падет» (1Кор. X, 12). Если мы думаем, что решились бы пожертвовать жизнию за Христа, когда бы то нужно было: то дабы сим приятным уверением, подобно Петру, не обмануть самих себя, мы должны тщательно смотреть за собою, как поступаем в тех случаях, когда для неизменнаго исповедания Христа нужно пожертвовать чем либо гораздо менее важным, нежели жизнь. Подходит рабыня суетных приличий, и ни на чем добром не основанных обычаев, называемая в мире образованностию или людскостию (как будто без нея люди и людьми бы не были, и образа не имели), и говорит человеку, желающему быть последователем распятаго Иисуса: не ужели подлинно ты хочешь оставить путь столь многих людей разумных, разборчивых, сильных, богатых, почитаемых, любезных, которых образ жизни столько же приятен для них самих, сколько и всеми одобряем? Не ужели откажешь себе в удовольствиях и некоторых вольностях, которыя почти у всех почитаются невинными? Не ужели решишься быть странным в очах света и притчею общества? Не ужели будешь мучить себя подвигами, убивать постом, изнурять строгостями, которыя в самых отшельниках суть действие излишней, может быть, и не разсудительной ревности? До кого из желающих итти путем Христовым не доходят такия речи? К кому не приходят иногда такие помыслы? Что же скажем на сие, Христиане? Кажется, здесь дело идет не о том, чтобы отречься от Христа; нас хотят только пристыдить подозрением, «не были ль мы со Иисусом Галилейским», или не хотим ли вместо светскаго вечера, быть с Ним на всенощном бдении Его в саду Гефсиманском, где и Сам Он был с тугою и скорбию с болезненным, хотя притом совершенно свободным и охотным пожертвованием Своея воли. Нет, – говорят иные в тайных помыслах

187

, я совсем не понимаю, что значит быть в саду Гефсиманском; я знаю, и хочу знать только такое Христианство, которое утешает, а не такое, которое учит лишаться, страдать, и каким-то непонятным образом умирать самому себе: «не вем, что глаголеши». Ах! Поберегись, желающий спасти душу свою! Если так говоришь ты: то уже ты последователь не Иисуса, возставляющаго падших, но Петра падающаго. Если ты сказал теперь об отречении от мира и от самого себя, о участии в страданиях Христовых и о крестном слове: «не вем, что глаголеши»: можно ли быть уверену, что не скажешь вскоре о Самом Христе: «не знаю человека»? Войдем в какое нибудь из обыкновенных собраний, в доме или «на преддвории» (Мк.14:68); поищем Христиан между сынами века сего

188

; вслушаемся в разговоры. Тотчас услышим ласкательство, злоречие, голос тщеславия, корысти, смех легкомыслия, вопли нетерпеливости, суждения о всем, что знают, и чего не разумеют. Но скоро ли найдем беседу, и в беседе человека, который бы свободно произносил слово, солию мудрости Евангельской растворенное, разсуждал с чадами плоти о душе, и сынам века сего напоминал о вечности? От чего же так редко говорят Христиане языком Христианским? – Они боятся, чтобы их не узнали, как Христиан, и за то не поругались им сыны века сего; чтобы им не сказали: «беседа твоя яве тя творит» (Мф.26:73). И так они таятся и молчат; – и не примечают, что стыдятся Сына человеческаго, и что их молчание иногда довольно внятно говорит миру о Иисусе: «не знаю человека»! По сим примерам каждый может указать сам себе многие случаи в жизни, в которых мы более или менее приближаемся к опасности постыдиться Сына человеческаго, или совсем отречься от Него. Будь осмотрителен, Христианин, старайся благовременно примечать, где враг спасения твоего ставит тебе ковы на пути последования Иисусу Христу, дабы или осторожно миновать оные, или мужественно разрушать. Или пусть бы не входил Петр во двор Архиереев на столь близкую опасность; или, вошедши, уже не отступал бы так далеко назад от Того, Которому хотел так близко последовать. И ты, Христианин, или не приближайся, если можно, к людям, которые имеют безстыдство стыдить тебя тем, что составляет твою славу: или, если необходимо приближиться к ним, «глаголи о свидениях» Христовых пред кем бы то ни было, «и не стыдися» (Пс.118:46). Не являй своего дела благочестия, не провозглашай своего слова о спасении, когда не призывает тебя к сему никакая обязанность, и не вызывает на то слава твоего Спасителя, чтобы тебе не впасть в лицемерие или тщеславие: но не оставляй Богоугоднаго дела потому, что миру кажется оно странным; и когда захотят отлучить тебя от участия в скорбях, страданиях и поношениях распятаго Иисуса, скажи с благородною твердостию: «знаю человека», и желаю с Ним жить и умереть, чтоб и по смерти жить с Ним как с моим Спасителем и Богом

189

. Не постыдись, когда крестом Христовым хочет стыдить тебя «род прелюбодейный и грешный», да не будешь постыжден «пред Ангелами Святыми, пред Сыном человеческим во славе Его, и пред Отцем Его небесным», но да внидешь во славу Того, Которому подобает слава во веки. Аминь.

37. Слово В день Благовещения Пресвятыя Богородицы

(Говорено в Благовещенской Церкви Чудова Монастыря 25 марта; напечатано отдельно и в собраниях 1835, 1844 и 1848 гг.) 1824

И рече Мариамь: величит душа Моя Господа, и возрадовася дух Мой о Бозе Спасе Моем: яко призре на смирение рабы Своея: се бо отныне ублажат Мя вси роди. Лук. I, 46–48. Наконец безмолвная Мариамь говорит; и слово Ея, исполненное духом, как река, течет и играет, как фимиам, восходит и благоухает, как молния, сияет и озаряет. Прочитанное теперь начало торжественнаго слова, произнесеннаго Ею, когда Елисавета в первый раз приветствовала Ее наименованием «Матери Господа» (Лк. 1:43), как много уже в себе заключает! Она славит Бога, и возносит к Нему не глас, но самую душу Свою: «величит душа Моя Господа». Радуется, и радость Свою превращает в молитву и жертву духовную: «возрадовася дух Мой о Бозе Спасе Моем». Смиряется, и проповедует снисхождение Всевышняго: «призре на смирение рабы Своея». Пророчествует, и пророческий взор Ея проницает сквозь все времена до самаго конца их: «отныне ублажат Мя вси роди». Так и надлежало соделаться плодовитой словом Той, в Которую отныне вселилось Слово; прежде нежели Оно изыдет из Нея, как плод чрева, Оно является в Ней, как плод устен, исповедающихся Господеви: «рече Мариамь». Дивно слово Мариами: но величественно и Ея молчание. Предоставим благоговейным и внимательным, самим углубляться в разум слова Ея, которое так часто слышится в Церкви: обратим внимание на то, что не столь открыто вниманию. Вслушаемся в молчание Мариино, и поучимся от Нея бережливо употреблять сокровище слова. О безмолвии, в котором Пресвятая Дева возрасла и воспитана, говорить не буду: потому что сие закрыто молчанием Святых Евангелистов. Кто слышал, что говорит о сем предание: тот имеет образ совершеннейшаго благочестиваго воспитания, и может судить, соответствует ли сему образу, и обещает ли благословенные плоды, разсеянность, столь охотно позволяемая детям в наше время. День «Благовещения», то есть, радостнаго возвещения о предстоящем воплощении Сына Божия, начинает открывать сокровенную в Боге жизнь Богоматери. Слово Ангела обнаруживает в Ней добродетель молчания. Внезапно входит он в Ея уединение, и говорит Ей: «радуйся, благодатная: Господь с Тобою; благословенна Ты в женах» (Лк. 1:28). Сколько вопросов представлялось при сем удивленной Мариами! Кто сей неизвестный? Какое имеет он право, нарушать уединение Девы? Что значит неслыханное приветствие, которое безвестную Деву поставляет превыше всех жен в мире? Но ничто не выводит Ея из обычнаго Ей безмолвия. Она чувствует движение духа: но уста Ея не движутся. Не спешит Она ответствовать на приветствие; молчит, и размышляет. «Смутися о словеси его, и помышляше» (Лк. 1:29). Ангел, успокоив дух Ея одним словом: не бойся, – ибо слова небесных Сил не бывают без силы, и потому не остаются без действия, – продолжает начатое благовещение. В изъяснение наименования «Благодатной», присовокупляет, что Она «обрела благодать у Бога» (Лк. 1:30). Потом предсказывает Ей зачатие во чреве, рождение Сына, Его спасительное имя, Его достоинство Божественное, воцарение чудесное, царство безконечное. Сколько еще предметов для испытания и разглагольствия! Но Благодатная не желает испытывать таин благодати. Благословенная не дерзает разглагольствовать о том, что выше слова и разума. И теперь не прервала бы Она Своего молчания, если бы любовь к девству не исторгла из сердца Ея краткаго слова: «како будет сие, идеже мужа не знаю?» (Лк. 1:34) Чтобы правильно разуметь сие слово, необходимо должно, во-первых предположить, как и предание сказует, что Мариамь еще прежде обязала Себя обетом, во всю жизнь Свою хранить девство: ибо не обязанная сим обетом, и обрученная мужу, какую имела бы причину вопрошать о возможности родить сына: «како будет сие?» Во-вторых, надлежит взять в соображение закон Моисеев (Числ. XXX), по которому обет девы или жены мог быть уничтожен одним словом отца или супруга, и только тогда становился твердым, когда отец или супруг слышал о нем, и не отверг онаго. Из сего соображения должно заключить, также согласно с преданием, что обет девства, который, на предсказание

190

о рождении Сына, заставил Марию сказать: «како будет сие?» был уже тогда известен Иосифу, и признан им; и что он обручил себе Пречистую Деву с тем, чтобы, под именем супруга, быть стражем Ея девства, которому нужно было таиться под наружным покровом брачнаго союза в таком народе, который, привлекаясь видимым благословением брака, не постигал высоты девства. По сим обстоятельствам, сколь ни далека была Мариамь от того, чтобы не веровать, или сомневаться, или прекословить, или любопытствовать, принуждена однако была вопросить Ангела: «како будет сие, идеже мужа не знаю?» Хотя имею мужа по обряду обручения: но у меня нет мужа по обету девства; обет сей произнесен, утвержден; сколько я не желаю отменить его, столько не позволяет закон, который говорит: «человек, иже Аще обещает обет Господу, или заклянется клятвою, или определит пределом о души своей, не осквернавит словесе своего; вся, елика изыдут из уст его, да сотворит» (Числ. XXX, 3); Господь не нарушает Своих законов: как же будет то, что и обет девства сохранится, и закон исполнится, и сын родится? – Видите, что крайняя только необходимость расторгает священныя узы Ея молчания, или лучше сказать, сама благодать изливается во устах Ея; открывается тайна Ея обручения с Иосифом, дабы под сею тайною скрыть другую, глубочайшую тайну обручения с Богом; отречение Мариами от земнаго мужа подает Ангелу случай возвестить Ей достоинство Богоневесты, к которому Она предопределена: «Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя» (Лк. 1:35). Благовещение принято; Ангел отшел; Слово воплотилось; Дева зачала; оказались признаки зачатия: «обретеся имущи во чреве от Духа Свята» (Мф. 1:18). «От Духа свята», пишет Евангелист Матфей: но Иосифу долго не была возвещена сия тайна, и он не знал более того, что являло чрево: «обретеся имущи во чреве». Ибо если бы он знал тайну Богоневесты: то мог ли бы он думать о Ея «обличении», мог ли бы решиться «отпустить» Ее? А он думал о первом, и решился было на последнее. «Не хотя Ея обличити, восхоте тай пустити Ю» (Мф. 1:19). Здесь столько чудес молчания, что не знаю, достанет ли у нас слова, чтоб изглаголать молчание. Иосиф видит в Мариами, чего не ожидал, и чего понять не может: но молчит, и не вопрошает Ея. Мариамь видит Себя в опасности подвергнуться тяжкому подозрению, и даже осуждению: но молчит, и не открывает Своей тайны. Где и Ангел благовестник Мариами? Почто молчит он, и не успокоивает Ея от новаго смущения? Где и Ангел хранитель Иосифа? Почто он так долго не является, и не предохраняет праведника, когда чистая душа его столь удобно может омрачиться мыслию неправеднаго, и даже богохульнаго подозрения? И – если не дерзновенно вопрошать о сем – почто так долго безмолвствует и Сам, Посылающий Ангелов? Почто медлит просвещать Своего праведника, и спасать Ту, в Которой спасение мира? – «Зри», – восклицает Святый Златоуст, указуя на Иосифа в сих обстоятельствах, – «зри мужа кротость: не токмо, яко не мучи, но яко ниже изрече кому, ниже самой зазираемой, но в себе помышляше, и от самыя Девы тщася укрыти вину. Ниже бо рече, яко отринути Ю хотяше, но отпустити. Толико бе кроток и тих муж». И еще: «егда бо держати Ю в дому, законопреступно быти видяшеся; обличити же и на судище вести, смерти предати нужда бяше: он же ничтоже от сих творит, но выше закона уже себе устрояет. Подобаше бо, благодати пришедшей, многим быти уже высокаго жительства знамениям» (на Матф. Бесед. 4). Подлинно, видно, сердце праведника уже предчувствовало Христовы заповеди, чтоб иметь «око простое» (Матф. VI, 22) и «не судить, дабы не быть судимым» (Матф. VII, 1). Потому, он видит признаки матери, и однако не хочет предаться помыслам подозрения о Деве; имеет закон, уполномочивающий супруга, и однако не хочет судить обрученную. «Не хотя Ея обличити, восхоте тай пустити Ю»

191

. Видите, какия возвышенныя добродетели заключает в себе молчание Иосифа. Но еще выше молчание Мариами. Тот молчанием облегчает затруднение чужое, и в тоже время находит средство прекратить свое затруднение: а Сия в молчании носит Свою опасность, и с каждым днем молчания увеличивает Свое затруднение. Что же значит сей непонятный подвиг молчания? – То, что Мариамь есть совершенный сосуд Благодати. Ибо как вещественный сосуд негоден, когда он течет; так и духовный сосуд не достоин, если не хранит влиянной в него Благодати в ненарушимом, смиренном молчании, но течет и выдыхается без нужды и без пользы словом праздным, или нескромным, или нетерпеливым, или тщеславным: и напротив, как вещественный сосуд совершенный был бы тот, который бы не только влитое в него, но и самый дух онаго заключал во внутренности своей без малейшей утраты, и котораго бы ни удар не мог сокрушить, ни воздух или огонь разрушить: так совершенный сосуд духовный есть тот, кто имея «таинство веры в чистей совести» (1Тим. III, 9), в мире сердца, и в безмолвии всего существа своего, хранит вверенную ему благодать с такою твердостию, которой никакие удары бед сокрушить, никакая страсть, никакое искушение разрушить не могут. Если Мария говорила о Своей тайне с Елисаветою: то потому, что Елисавете уже открыта была сия тайна Духом Святым, и Он Сам говорил устами обеих: а если бы Она стала говорить о сем с Иосифом; то или по человеческой доверенности, или по человеческому страху, и следственно не по Божественному побуждению говорила бы о тайне Божественной. Теперь Она таится от того, которому, вероятно, более всех на земли открыто было сердце Ея, Поелику Она избрала его стражем Своего девства; таится с явною для Себя опасностию не только «обличения», но, как изъясняет Святый Златоуст, с опасностию «суда» и «смерти»: такое молчание достовернейшим образом свидетельствует, что Она восприятое в недра Свои Слово крепко держит, хранит совершенно, любит паче избраннаго и обрученнаго мужа, паче всякаго земнаго утешения, паче самой жизни Своей; в сем молчании совершается непрестанная, чистая, великая жертва Богу Слову. Не удивительно, что и Божественное откровение на время безмолвствовало, чтобы дать созреть, и в наставление наше открыться, столь великим добродетелям. Безмолвная жертва Мариами совершилась; мысль Иосифа решительно утвердилась в безстрастии; тогда слово небесное приспело увенчать подвиг молчания, прекращением затруднения Мариами, и открытием Иосифу велией тайны благочестия. «Сия же ему помыслившу, се Ангел Господень во сне явися ему, глаголя: не убойся прияти Мариамь жены твоея; рождшеебося в Ней от Духа есть Свята» (Матф. I, 20). Кто будет иметь довольно постояннаго внимания, чтобы следовать за Мариею по всему пути жизни Ея: тот может усматривать в Ней всегда тот же характер глубокой молчаливости, совершеннаго безмолвия, ничем не развлекаемаго сосредоточения во внутренности своей, словом – жизни, сокровенной в Бозе. Ни высочайшая радость, ни глубочайшая

192

скорбь не могла изменить сей главной черты Ея духа. Раждается Слово, Ангелы славословят; пастыри проповедуют; Матери ли Слова безмолвствовать и не торжествовать словом? Но Она безмолвствует, и не расточает слов, а только соблюдает слышанное. «Мариамь же соблюдаше вся глаголы сия, слагающи в сердцы Своем» (Лук. II, 19). Симеон ли пронзает душу Ея грозным пророчеством; Сам ли Иисус, еще в юных летах, оставляет Матерь, и как бы отрекается от Нея, возвещая, что Ему «в тех, яже Отца Его, достоит быти»: Матерь Слова не прекословит, но безмолвствует. «Мати Его соблюдаше вся глаголы сия в сердцы Своем» (Лук. II, 49, 51). Наконец «стоит» Она при «кресте» (Иоан. XIX, 25) возлюбленнаго Сына Своего, и предреченное Симеоном оружие действительно проходит душу Ея. Чужие не могли оставаться равнодушными; и еще тогда, как Он только нес крест Свой, «идяше во след Его народ мног людей, и жены, яже и плакахуся и рыдаху Его»; и по распятии «вси пришедшии народи на позор сей, видяще бывающая, биюще перси своя возвращахуся» (Лук. XXIII, 27, 48). Чего надлежит ожидать от Матери Распятаго, стоящей при кресте Его? Рыданий, жалоб, воплей, терзаний? – Ничего таковаго не видим и не слышим; самовидец не пересказывает нам даже ни одного слова Ея. Она страдала, без сомнения, как никто никогда не страдал на земли, кроме Самого Распятаго: но бездна Ея страданий не обуревала и не потопляла Ея, непрестанно упадая в столь же неизмеримую бездну Ея терпения, смирения, веры, надежды, безусловной преданности судьбам Божиим. Взирай, Христианская душа, на священный образ духовнаго молчания, представленный тебе Евангелием, частию и в лице Иосифа, наипаче же в лице Мариами, и познавай сокровенную, величественную красоту души Ея, о которой написал Пророк: «вся слава дщере царевы внутрь» (Псал. XLIV, 14); познавай, и возлюби сию духовную красоту; возлюби, и подвизайся, чтоб и тебе, хотя отчасти, облечься сею красотою дщере царевы, и по следам Ея добродетели достигнуть ея блаженства; ибо «приведутся царю девы во след ея» (Пс. 44:15). Встречаешь ли непонятное в вере? Не спеши любопытствовать или прекословить: но в молчании внимай глаголу веры, и терпеливо жди времени, когда глаголющий в притчах удостоит тебя изъяснения оных живым словом и опытом. Примечаешь ли в словах или делах ближних нечто странное, и, как тебе кажется, неправильное? Не торопись обличать и судить, если не призывает тебя к сему должность отца, или пастыря, или наставника, или начальника. Не будь праведен, как Фарисей, который себя одного находил таким в целом свете: «несмь, якоже прочии человецы, хищницы, неправедницы» (Лк.18:11); но будь «праведен», как Иосиф, «сиречь», – изъясняет Святый Златоуст, – «благ и кроток» (на Матф. Бесед. 4). Опасаешься ли, что какое нибудь твое дело веры или любви подвергнется превратным суждениям и нареканию? Не провозглашай для сего твоей добродетели, чтобы, охраняя славу ея, не утратить чистоты ея. "Открый" не к человеком прекословием, но «ко Господу» молитвою «путь твой и Той сотворит: и изведет, яко свет, правду твою, и судьбу твою, яко полудне» (Псал. XXXVI, 5–6). Посещает ли тебя благополучие, и радость разширяет сердце твое? Не расширяй уст для тщеславия; но слагай в благодарном сердце глаголы благодеющаго Провидения. Постигает ли тебя бедствие, и скорбь наполняет душу твою? Не умножай воплей и стонов, во множестве которых по большей части слышны бывают отголоски упорства и непокорности судьбам Вышняго; но «потерпи Господа, мужайся, и да крепится сердце твое» (Псал. XXVI, 14). Ни в каком случае не расточай безразсудно слова, словесная тварь Слова Творческаго! Если Словом Бог сотворил все; а человек сотворен по образу Божию: то какия величественныя действия надлежало бы производить слову человека! В самом деле, оно исцеляло болящих, воскрешало мертвых, низводило с неба огнь, останавливало солнце и луну, и, что всего важнее, соделавшись орудием Воплощеннаго Слова Божия, оно претворяло и претворяет растленных грехом человеков в новую тварь, чистую и святую. Так действует слово человеческое, когда крепко быв заключено в горниле благоговейнаго молчания, и разжигаемо тайною внутреннею молитвою, получает свойственную ему чистоту и силу, или лучше сказать, становится причастным силы Слова Божия и Духа Святаго. И сие ли могущественное, зиждительное, священное орудие, мы обращаем на действия нечистыя, разрушительныя, святотатственныя, – на злоречие, клевету, хуления; или легкомыслием раздробляем оное в легкий прах, и разсыпаем по ветру в суетном празднословии?.. Некто сказал о себе: «девять помышлений ублажих в сердцы моем, а десятое изреку языком» (Сир. XXV, 9). Так берегут слово знающие цену его. По крайней мере, Христианин, «не скор буди усты твоими» (Еккл. V, 1); давай себе размыслить, во благо ли тебе и другим будет слово, которое ты раждаешь в мир, и которое, как бы ни казалось малым или ничтожным, будет жить до последняго суда и предстанет на нем во свидетельство или о тебе, или против тебя. Прими совет Апостольскаго слова: «всяко слово гнило да не исходит из уст ваших, но точию еже есть благо к созиданию веры, да даст благодать слышащим; и не оскорбляйте Духа Святаго Божия, Имже знаменастеся в день избавления» (Еф. IV, 29–30). Аминь.

38. Беседа О нищете духовной193

(Напечатано в собраниях 1844 и 1848 гг.) 1824

Блажени нищии духом: яко ваше есть царствие Божие. Лук. VI, 20. Вот начальное учение, которое преподал Божественный Учитель и Господь наш Иисус Христос, когда на некоем «месте равне» окружал Его «народ ученик Его, и множество много людей от всея Иудеи и Иерусалима, и помория Тирска и Сидонска, иже приидоша послушати Его, и исцелитися от недуг своих» (Лк. 6:17–18). И мы здесь «на месте равне»: потому что здесь и высокий вельможа не выше прочих, и низкий простолюдин не ниже прочих, пред Богом, Который в вышних живет, и на смиренныя призирает. И здесь «народ ученик Его»: ибо все Христиане суть ученики Христовы. Сие «множество много людей пришло» сюда, чтобы приближиться, и, поколику можно, прикоснуться святыне и силе Божией, и чрез то «исцелитися»

194

«от недуг своих», какие кто чувствует душевно или телесно: надеюсь, что пришло, или, по крайней мере, должно было притти, и с тою мыслию, дабы «послушати» учения Христова. Не постыдитесь, давние, и, так сказать, природные ученики Христовы, если предложим вам начальное учение Христово: но тем с большим вниманием «послушайте» учение, которое давно пора вам исполнить, и в котором остаться незнающими не только стыдно было бы, но и погибельно. «Блажени нищии духом: яко ваше есть царствие Божие». Благословен возлюбленный Учитель за сие начало учения! Если бы Он, предприемля говорить народу о царствии Божием, всем без различия вдруг сказал то, что наедине сказал человеку, который сам почитался «учителем Израилевым»: «аще кто не родится свыше, не может видети царствия Божия»: то к вопросам Никодимовым: «како может человек родится стар сый? еда может второе внити во утробу матере своея и родитися» (Иоан. III, 3–4)? сколько бы еще присоединилось вопросов неудоборазрешимых для плотских человеков! Или, если бы не приготовленным ученикам предложил Он учение о кресте, которое, и после приготовления, самые Апостолы с трудом уразумели «не разумеша глагола сего, бе бо прикровен от них, да не ощутят его» (Лук. IX, 45): как трудно было бы слушать Его, и принимать слышанное! Теперь снисходя к немощи слушающих, Он не поражает высотою, не устрашает трудностию учения: но прежде всего делает оное любезным, и привлекает к нему сердца сладкими именами «блаженства, царствия Божия». Кто не ищет блаженства, где и как умеет? Кто не желает царствия Божия? Какой безумный или безчувственный может быть холоден или невнимателен, когда ему предлагают блаженство, когда ему обещают царствие Божие? Смотрите же. Вот путь к блаженству; вот дверь в царствие Божие – нищета духа. «Блажени нищии духом: яко тех есть царствие Божие». Не правда ли, что можно бросить целый мир, чтобы приобресть сию нищету, которая доставляет блаженство и царствие Божие? Христианин! Ученик блаженства! Ученик царствия Божия! Не пронзают ли уха твоего сии первые звуки учения Христова? Не расширяется ли сердце твое, чтобы поглотить оное! Не жаждет ли ум твой познать, что такое нищета духа? Не пробуждает ли тебя дух к спасительной заботе, как бы тебе соделаться одним из блаженных нищих духом? Слушай и учись. «Блажени нищии духом: яко ваше есть царствие Божие». Паки благословен Премудрый Учитель, что премудрое учение облекает простотою слова, так что утаенное от премудрых и разумных открывается даже младенцам. Что более загадочно, как блаженство, котораго все везде ищут, и никто нигде не находит? Что непостижимее царствия Божия, потому что все Божие непостижимо? Просто ли по сему изъяснить способ достигнуть блаженства и Царствия Божия? Напротив того, что знакомее и простее, как нищета, которую повсюду между собою встречаем? И ею-то безпримерный Учитель изъясняет тайну, как достигнуть блаженства и царствия Божия. Смотри на бедственную нищету плоти, размышляй, и уразумеешь блаженную нищету духа. Нищий не имеет ничего, а всего ищет у других, и, как милости, просит необходимаго для жизни, как-то: пищи, одежды, жилища. Если дух твой, воспоминая райское жилище, из котораго он в прародителях изгнан, райскую одежду света, от которой грехом обнажен, райскую пищу от древа жизни, которой лишен, чувствует себя в крайней скудости всякаго добра, и в опасности умереть вечною смертию; а потому непрестанно прибегает и припадает к Богу, ищет и просит себе духовнаго жилища – в Церкви Его, духовной одежды – в благодати Сына Его Иисуса Христа, дабы, в Него крестившись, в Него и облещись, духовной пищи – во всяком слове, исходящем из уст Божиих: по таковым расположениям Бог, богатый милостию, видит и приемлет тебя, как нищаго духом, и, даруя тебе просимыя блага, дарует в них самое царствие Божие. Признавать, что в нас, и для нас в мире, нет истиннаго духовнаго блага, и усердно просить духовной милости от Подателя всех благ Бога есть дело нищаго духом. Смиренная молитва и молящееся смирение составляют нищету духа. Если судить по тому, что лишение райских и духовных благ есть общий от прародителей жребий всех живущих на земли: то надлежало бы, кажется, всем без изъятия быть нищими духом. И подлинно, по сему разсуждению богатых духом собственно нет между человеками: но, что всего хуже, есть «богатящиеся», то есть, нищие, которые выдают себя за богатых. Они бывают, если можно так изъясниться, богаты гордостию, тщеславием, лицемерием, невежеством и слепотою; и потому не приходят в спасительное ощущение духовной нищеты. Один сделал несколько добрых или благотворительных дел; и думает, что уже обогатился добродетелями. Другаго похвалили; и он уверяет себя, что уже достиг совершенства. Иной умел только скрыть свои пороки: и за тем уже не нуждается в добродетелях. Иной, привыкши удовлетворять только требованиям плоти, почти не знает потребностей духа, изобилием благ земных закрывает от себя недостаток благ небесных, удовольствиями чувственными притупляет вкус духовный, и, если дом его полон, одежда украшена, тело насыщено или пресыщено, он весьма доволен; и, точно как богатый на нищих, смотрит на людей, которые говорят ему о гладе духовном, о наготе греховной, о бедственном земном изгнанничестве нашем из нерукотвореннаго и нетленнаго дома Отца небеснаго. «Имеяй ухо, да слышит, что» на сие «Дух глаголет» (Откр. 3:13). «Глаголеши, яко богат есмь, и обогатихся и ничтоже требую, и не веси, яко ты еси окаянен, и беден, и нищь, и слеп, и наг» (Апок. III, 17). Да слышим и то, какая судьба определена от Бога таковым ложно и мечтательно богатящимся. «Алчущия исполни благ, и богатящияся отпусти тщи» (Лук. I, 53). Чему и быть иному! Кто думает, что он богат; тот не чувствует нужды: кто не чувствует нужды; тот не просит: кто не просит; тот не приемлет, по реченному Апостолом: «не имате, зане не просите» (Иак.4:2): ибо небесный Податель благ, как нам не велит метать бисер пред свиниями, так и Сам сего не делает; и с другой стороны, не просящий от Бога благодати не способен принять ее, имея заключенное сердце. Посему сказано еще: «просяй приемлет, и ищай обретает, и толкущему отверзается» (Матф. VII, 8) внутрь сокровенное царствие Божие. Христиане! Тот, Который в Евангелии поучает нас нищете духовной, «нас ради, богат сый, обнища, да мы нищетою Его обогатимся» (2Кор. VIII, 9). Если бы из послушания к Нему, из благодарности, для участвования в приобретенном Им для нас безчисленном богатстве, то есть, в безконечном блаженстве царствия Божия, надлежало нам из богатых сделаться нищими: чего жалеть? Но нам нечего терять по внутреннему нашему, духовному человеку, если не обогатила нас благодать Христова; соделаться нищими духом значит только познать ясно, и признать искренно нищету, которая с нами родилась и живет с нами. Можно ли нерадеть о сем? Можно ли упорствовать против сего? Если тебе и кажется, что ты стяжал некоторыя добродетели: «что имаши, его же неси приял?» Не от Бога ли приял ты закон добра, свет ума, в котором ты увидел сей закон, чувство сердца, которым ты возлюбил его, свидетельство совести, которое не позволило тебе отречься от него, или забыть его, силу воли, которою ты подвигся к исполнению его, средства, которыми ты мог исполнить его? «Аще же приял еси; что хвалишися, яко не приемь» (1Кор. IV, 7)? Оточти и отложи из присвояемаго тобою духовнаго богатства то, что приял ты от Бога: и осмотрись, остается ли у тебя что, кроме твоей наследственной нищеты? А что, если плоды правды твоей, как внутренним червем, повреждены нечистыми намерениями и побуждениями? Что, если против нескольких динариев, которые ты считаешь в духовном твоем сокровище, Бог и ближние могут считать на тебе многия тысячи динариев долгов, то есть, грехов и неправд? Не должно ли в сем случае признаться, что ты из нищих нищий? Если, вместо сего признания, ты заглушаешь чувствование сей нищеты, полагая свое удовольствие в тленном земном богатстве, или отягчая сердце свое объядением и пиянством, и предаваясь другим чувственным и скотским

195

вожделениям: ты делаешь то, что изображенный в Евангелии распутный сын, когда он в недостатке пищи, свойственной человеку, «желаше насытитися от рожец, яже ядяху свиния» (Лук. XV, 16). Возчувствуем, участники всеобщей нищеты, возчувствуем каждый во своем духе нищету нашу в благах духовных и смиримся; признаем нашу греховность, и покаемся; будем часто прибегать к дому Отца небеснаго, и просить от Него духовной милости, ради Христа, Единороднаго Сына Его для нас обнищавшаго, и нам богатство благодати стяжавшаго кровию Своею; нет сомнения, что по сему ходатайству "даст" Он «Духа Святаго просящим у Него» (Лук. XI, 13) с верою, и сей Утешитель паче слова опытом научит нас, как «блажени нищии духом», и что воистину «их есть царствие Божие». Аминь.

39. Слово Вознесения Господня

(Говорено в Архангельском Соборе 15 Маия; напечатано отдельно и в Христианском чтении 1838 года и в собраниях 1844 и 1848 гг.)196. 1824

И егда взирающе бяху на небо, идущу Ему, и се мужа два стаста пред ними во одежде беле, иже и рекоста: мужие Галилейстии, что стоите зряще на небо? Деян. I, 10–11. А мне удивительным кажется то, что вы, светоносные мужи, вопрошаете сих мужей Галилейских, для чего смотрят они на небо. Как им не смотреть на небо, куда вознесся Иисус, куда перенесено

197

их сокровище, куда взята их надежда и радость, где жизнь их сокрылась? Если бы теперь смотрели они на землю: тогда надлежало бы спросить их, – и надлежит спросить всех последователей Иисуса Христа

198

, которые пристрастным оком смотрят на землю: что смотрите на землю? Чего вам искать на ней после того, как единственное ваше, и ея, Сокровище, найденное в Вифлееме, разсыпанное по всей Иудеи и Самарии, прошедшее чрез руки разбойников в Гефсимании, в Иерусалиме, на Голгофе, скрытое под камнем в саду Иосифа Аримафейскаго, взято и отнесено в сокровищницу небесную? Вам сказано, и так должно быть, да «идеже есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше» (Матф. VI, 21): и так, если сокровище ваше на небесах, там должно быть и сердце ваше; туда

199

должны быть устремлены взоры ваши, помышления ваши, желания ваши. «Два мужа во одежди беле», которые тотчас, по вознесении Господнем, явились Апостолам, и вопрошали их, для чего смотрят они на небо, без сомнения, сами были небесные жители: потому нельзя думать, чтобы сие было им неприятно, и чтобы они куда нибудь инуды хотели обратить взоры мужей Галилейских. Нет! Они хотят только прекратить бездейственное изумление Апостолов: «что стоите зряще на небо?» Пробудив их от сего изумления, они вводят в размышление, и наставляют Апостолов, – и нас, с какими мыслями должно взирать на небо во след Господа Иисуса, Который туда вознесся. "Сей Иисус, – продолжают они, – вознесыйся от вас на небо, такожде приидет, имже образом видесте Его идуща на небо» (Деян. 1:11). Хотя многократно Господь наш, по воскресении Своем, являлся Апостолам, и становился невидим; и потому они могли некоторым образом привыкнуть к сим чудесным нечаянностям: но когда, разлучаясь с ними на горе Елеонской, не просто удалился Он, или сделался невидим, а восходя видимо превыше облаков, только по причине безмерной высоты, престал быть видим ими; нет сомнения, что сей новый образ отшествия Его показался им, и после привычки к чудесному, необычайным, и особенно знаменательным. Им представилось тогда ясное

200

исполнение слов Его, которыя им пересказала Мария Магдалина: «восхожду ко Отцу Моему и Отцу вашему, и Богу Моему и Богу вашему» (Иоан. XX, 17). Должно было заключить, что сии радостныя посещения Его, сии поучительныя собеседования с Ним, сии ощутительныя общения с Его Богочеловечеством, продолжавшияся четыредесять дней, прекращает настоящая минута. Когда руки и голос не могли уже достигнуть Возносящагося: Его преследовали взорами, желающими удержать Его. «Взирающе бяху на небо, идущу Ему». Можно вообразить, какое безмерное лишение должны были ощутить Апостолы,

201

по удалении на небо Иисуса, Который Един был для них все в мире. И сие-то безмерное лишение поспешают восполнить

202

небесныя силы. «Сей Иисус, вознесыйся от вас на небо.., приидет». Христианин! Если ты сколько нибудь познал Господа Иисуса, и «вкусил, яко благ Господь» (Псал. XXXIII, 9): то конечно более или менее примечаешь, какая без Него пустота в мире, чувствуешь, какая без Него пустота в сердце. Так и должно быть: потому что все, что есть в мире, «суета суетствий» (Еккл.1:2); а суета не может наполнить сердца, сотвореннаго Истиною для истины: «все, еже в мире», есть "похоть", или предмет, приманка похоти в разных видах; и как «мир преходит и похоть его» (1Иоан. II, 16–17), или иначе сказать, предметы, возбуждающие похоть, вскоре исчезают, то сколь ни велик мир, сколь ни разнообразны блага его, сколь ни обильны потоки удовольствий его, все сие не может наполнить малаго сосуда сердца человеческаго, которое, будучи безсмертно, только вечною жизнию наполнено быть может. Если, при таковом ощущении пустоты в тварях, тебе кажется, что Господь, Который есть твоя истина, твоя жизнь, твое желание и полнота всех желаний, удаляется от тебя, скрывается, оставляет тебя не только без утешения, но и в скорби, не только одиноким, но и среди врагов твоего спасения; если утомленный взор твой не проницает небес, закрытых облаком, и недомыслимыя судьбы Всевышняго представляют тебе одну неизвестность: приими от небесных Сил исполненное силы слово, которое может наполнить твою пустоту, облегчить скорбь, прекратить одиночество, прояснить мрак, разрешить неизвестность, оживить дух твой надеждою необманчивою и нетленною. «Сей Иисус, вознесыйся от вас на небо, – приидет». К утешительному и спасительному свидетельству о будущем пришествии Вознесшагося Господа, небесные вестники Его присовокупляют некоторое изъяснение того, каким образом последует сие пришествие. Они сказывают, что пришествие Господа подобно будет отшествию Его, или вознесению. «Такожде приидет, имже образом видесте Его идуща на небо». Небесные проповедники верно не празднословят, как иногда мы земные; но и малым словом подают великое наставление внимательным. Будем внимательны! «Такожде приидет, имже образом видесте Его идуща на небо». По сему указанию, обращаясь к обстоятельствам отшествия Иисуса Христа на небо, во-первых, можем приметить благословение, в то время Им преподанное Апостолам. "Бысть", повествует Евангелист Лука, «егда благословляше их, отступи от них, и возношашеся на небо» (Лук. XXIV, 51). Сие обстоятельство восшествия Своего на небо, и разлучения с избранными Своими, Господь Сам приведет им на память, «егда приидет во славе Своей» (Мф. 25:31), и вновь сретясь с ними, будет призывать их к действительному обладанию царствием Его: ибо «тогда речет Царь сущим одесную Его: приидите благословеннии Отца Моего» (Матф. XXV, 34). Какой безконечный ток благословения Христова открывается пред нами, Христиане! Он начинает благословение, и, не окончив онаго, возносится. «Бысть, егда благословляше их, – возношашеся». Таким образом и вознесшись, Он еще продолжает невидимо преподавать благословение. Оно течет и нисходит непрестанно на Апостолов; чрез них преливается на тех, которых они благословляют во имя Иисуса Христа; получившие Христово благословение чрез Апостолов распространяют оное на других; таким образом все принадлежащие ко Святой, Соборной, Апостольской Церкви, делаются причастными единаго благословения Иисуса Христа и Отца Его, «благословляющаго нас всяцем благословением духовным в небесных о Христе» (Еф. I, 3); как роса «Аермонская, сходящая на горы Сионския» (Псал. CXXXII, 3), сходит сие благословение мира на всякую душу, восходящую выше страстей и похотей, выше сует и попечений мира; как неизгладимая печать, знаменует тех, кои Христовы суть, так что в кончину века по сему знамению вызовет Он их из среды всего рода человеческого: «приидите благословеннии!» Помыслим, братия, как нужно нам попещись ныне, чтобы приобресть и сохранить благословение Вознесшагося Господа, нисходящее и на нас чрез Апостолов и Церковь Апостольскую. Если мы получили и сохраним оное: то и мы со Апостолами и со всеми Святыми в будущее пришествие Иисуса Христа призваны будем к участию во царствии Его: «приидите благословеннии!» А если тогда, как Он призывать будет «благословенных Отца Своего», или не обрящется на нас благословения, или мы будем иметь только ложное благословение людей, которые сами не наследовали благодатно и таинственно благословения Отца небеснаго: то что будет с нами? Ей, глаголю вам, помыслим и попечемся о сем благовременно! Другое обстоятельство вознесения Господня, примечаемое

203

в соображении с ожидаемым пришествием Господним, есть то, что Господь вознесся пред очами учеников Своих явно и торжественно. «Зрящим им взятся, и облак подъят Его от очию их» (Деян.1:9). Что за облак? – Облак света и славы, какой осенял и наполнял некогда скинию Моисееву и храм Соломонов. Там видели славу, но не видели Господа славы; после и Его видели, но не в славе, и потому не узнали Его, и не прославили: здесь и слава не скрывает Славимаго, и Славимый не скрывает славы. Апостолы зрели славу Вознесшагося

204

Господа: Пророк также и слышал ее, когда и сам торжественно воскликнул: «взыде Бог в воскликновении, Господь во гласе трубне» (Псал. XLVI, 6). И так, когда светоносные проповедники возвестили нам, что Он так же приидет, как видели Его идущим на небо: чрез сие они дали нам разуметь, что Он приидет явно и торжественно. Так точно предрек и Господь о Себе, что «приидет Сын человеческий во славе Своей, и вси святии Ангели с Ним» (Матф. XXV, 31). Так и Апостол изъясняет, что «Господь в повелении», или по предвозвещении, «во гласе Архангелове, и в трубе Божии снидет с небесе» (1Сол. 4:16). Но для чего, подумает иной, замечаются сии подробности, по-видимому, более возбуждающия любопытство, нежели подающия наставление: ибо предсказывают для того, чтобы можно было узнать, и принять с верою, посылаемое от Бога событие; а славнаго пришествия Христова кто не узнает, хотя бы и не был предварен о его подробностях? – Не спеши, возлюбленный, заключать о излишестве сих подробностей. Нет! Апостолы, Ангелы, Сам Господь не говорят ничего для любопытства, но все для наставления. Что пришествие Христово будет явное и торжественное, – сие предсказано для того, что будут провозвестники противнаго сему, когда на недостойных, неверных и развращенных Христиан послан будет дух обольщения. «Грядет час», или время искушения (может быть «и ныне есть») когда скажут: «се зде Христос, или онде!.. Се в пустыни есть! Се в сокровищах» (Матф. XXIV, 23, 26)! Вот Он у нас, говорят отщепенцы

205

, которые, оставя град Божий, духовный Иерусалим, Апостольскую Церковь, убегают не в истинную пустыню мира и тишины, но в запустение духовное и чувственное, где нет ни здраваго учения, ни святости таинств, ни добрых правил жизни частной и общественной. Вот Он у нас, говорят скрытно еретичествующие, указуя на свои тайныя сборища

206

, как будто солнцу должно светить только под землею; как будто не Он сказал и повелел: «еже глаголю вам во тьме, рцыте во свете; и еже во уши слышите, проповедите на кровех» (Матф. X, 27). Слыша таковые вопли или шептания, вспомните, Христиане, Ангельский глас и проповедь о Вознесшемся Господе: «такожде приидет, имже образом видесте Его идуща на небо», так же явно, также торжественно. И потому, «аще кто речет вам: се зде Христос, или онде: не имите веры». Ни грубые вопли, ни хитрыя шептания, не походят на провозвещение Архангела и на трубу Божию. «Не исходите» в след зовущих вас из града Господня; оставайтесь на месте своем, и берегите веру вашу для истиннаго пришествия Христова, славнаго и торжественнаго. Третие обстоятельство Вознесения Господня, примечательное для будущаго, есть то, что оное было для учеников Его нечаянно и непредвиденно. Сие произошло, сколько можно узнать из кратких повествований Евангельских, таким образом, что Он, явясь им в Иерусалиме, как бывало многократно, и отходя, вел их за Собою, как сопровождающих, беседуя с ними, как обыкновенно, о царствии Божием, и наипаче о приближающемся сошествии Святаго Духа; «извед же их вон из Иерусалима до Вифании, и воздвиг руце Свои, и благослови их; и бысть егда благословляше их, отступи от них, и возношашеся на небо» (Лк.24:50–51). Не только по собственному изволению не предварил Он их о сем великом событии; но даже на вопрос их о временах великих событий царствия Его, решительно им отказал в сем познании. «Рече же к ним: несть ваше разумети времена и лета, яже Отец положи во Своей власти» (Деян. I, 7). Сей отказ в разумении времен, очевидно, простирается и на времена будущаго пришествия Христова, и преимущественно к сему относится. Еще и прежде Он внушал ученикам Своим внезапность сего события, уподобляя оное молнии, которая есть разительнейший в природе образ совершенной внезапности. «Якоже молния исходит от восток, и является до запад, тако будет пришествие Сына человеческаго» (Матф. XXIV, 27). Подобно сему и Апостол изъясняет: «приидет день Господень, яко тать в нощи» (1Сол. 5:2). Из сей внезапности будущаго Своего пришествия Господь Сам извлекает для нас, Христиане, спасительное предостережение. "Бдите убо, – глаголет, – яко не весте, в кий час Господь приидет» (Матф. XXIV, 42). Не увлекайтесь любопытством, или легковерием, когда Христиане, думающие знать более, нежели сколько дано от Христа, будут исчислять вам времена царствия Его, и определять лета чаемаго явления Его: «несть ваше разумети времена и лета» (Деян.1:7); старайтесь лучше познавать грехи свои, исчислять падения, и находить им пределы в покаянии. Наипаче же берегитесь, если услышите, что скажут предсказанные Апостолом ругатели: «где есть обетование пришествия Его? Отнеле же бо отцы успоша, вся тако пребывают от начала создания» (2Петр. III, 4). Берегитесь, чтобы мрачныя грезы сынов века сего, смежающих очи от света грядущаго века, не омрачили вашего сердца, не ослепили ума, не усыпили духа к тому вожделенному и страшному часу, когда «приидет день Господень, яко тать в нощи». «Возлюбленнии! сих чающе, потщитеся нескверни и непорочни Тому обрестися в мире» (2Петр. III, 14). Аминь.

40. РЕЧЬ при открытии дома трудолюбия в Москве

(Говорена августа 10 дня; напечатана в собраниях 1844 и 1848 гг.) 1824

Блюдите, да не презрите единаго от малых сих: глаголю бо вам: яко Ангели их на небесех выну видят лице Отца Моего небеснаго. Прииде бо Сын человеческий взыскати, и спасти погибшаго. Матф. XVIII, 10–11. Предприемлющие ныне призрение малых сих, знают, кто сей Великий Сын Человеческий, который так заботится о малых детях человеческих, что не просто запрещает презирать их, но велит беречься сего презрения, как беды, или преступления

207

, и следственно заповедует пещись о них с любовию и уважением. Как же скоро вы знаете, кто дает сию малую заповедь пещись о малых: сего уже довольно, чтобы она соделалась для вас великою и любезною. Если приятно услышать и исполнить облагодетельствованному слово благодетеля, помилованному слово помилователя, избавленному от погибели слово спасителя: то как должно быть приятно услышать и исполнить Христианину слово Христово? Благочестивые предки наши знали силу и увлекающую сладость сего чувствования. От слова: «подай Христа ради», отверзались железныя двери сокровищниц. От слова: «прости Христа ради», сокрушались

208

оковы, и мечь упадал из руки правосудия. Уповаю, что и предприемлющим сие призрение бедных детей, дело сие приятно, как исполнение заповеди Того, Который, будучи «Бог Благословенный во веки», нас ради соделался не только сыном человеческим, но беднейшим на земли младенцем. Но не оставим без особеннаго внимания тех побуждений к призрению малых, которыя Он предлагает

209

. Первое побуждение не презирать малых: «яко Ангели их на небесех выну видят лице Отца небеснаго». Смотря на детей очами плоти, мы усматриваем в них немощь, несовершенство, часто даже неблагообразие и нечистоту. От того люди, склонные

210

к неге, мало иногда пекутся даже о тех детях, с которыми связаны узами природы. От того лучшее в отношении к малым сим естественное чувствование, может быть, есть жалость о их безпомощности, а не уважение к сему малому и слабому существу: но сего-то уважения требует Господь

211

. «Блюдите, да не презрите». Что же делает Он, дабы вдохнуть сие Благодатное чувствование человеколюбия? – Отъемлет завесу плоти; отверзает пред нами духовный мир, и, на месте младенца и няни, показывает нам душу и Ангела ея. Теперь осмелимся ли пренебрегать? И что еще сказывает он? – «Ангели их на небесех выну видят лице Отца Моего небеснаго». Почему говорит Он о их только Ангелах? А мы возрастные разве не имеем также Ангелов? Разве наши Ангелы не «выну видят лице Отца небеснаго?» «Не вси ли суть служебнии дуси, в служение посылаеми, за хотящих наследовати спасение?» (Евр.1:14) Ах! трудно говорить о наших Ангелах так, как

212

об Ангелах младенцев. Кто знает, не уклоняются ли уже от нас Духи света, будучи отражаемы темными

213

делами и помышлениями нашими? Может быть и тогда, когда они приближаются к нам для некоего служения, принуждены ограждать себя облаком от нашей нравственной нечистоты, несносной для них и не могущей сносить прикосновения чистаго света их. Но Ангелы Хранители младенческаго сердца, еще не омраченнаго страстию, не растленнаго пороком, без препятствия обращаются между малыми сими и Отцем небесным, и приемлемым от Него светом ограждают их от мрачных сил, и своим сообщением с ними дают им то, что в детях и незнающие Ангелов признают Ангельским. Итак благо человекам, которые Христианским попечением о малых сих входят в участие небеснаго Ангельскаго служения, охраняя их и руководствуя со стороны видимаго мира, подобно как Ангелы охраняют их и руководствуют со стороны мира невидимаго. Сие значит дружиться с их и своими Ангелами небесным содружеством. Другое побуждение не презирать малых: «прииде бо Сын человеческий взыскати и спасти погибшаго». Помышление о цели пришествия Сына Божия на землю есть самый обильный, самый чистый источник благотворительных расположений во всяком роде. Если Сын человеческий «прииде взыскати и спасти погибшее», то, что уже погибло: то можно ли последователям Его, то, что Им так чудесно спасено, по нерадению вновь предавать опасности погибнуть? Если Он с небес пришел на землю искать погибшаго: простительно ли было бы нам не перейти от одного состояния человеческаго к другому состоянию, дабы приближиться к тому, что имеет нужду в помощи или сохранении? Если Он оставил Божественное блаженство, чтобы доставить спасение бедному человечеству: велико ли, когда мы уделим часть дарованных от Него временных благ на призрение малых сих, которые равно с нами суть наследники вечнаго блаженства? И как великое дело, сим малым средством, совершиться может! Спасенные Великим Спасителем становятся орудиями спасения, и, так сказать, малыми спасителями для малых сих, и, если не дерзновенно сие сказать, некоторым образом благодетелями

214

своего Спасителя: ибо Он сказал: «понеже сотвористе единому сих... меньших, Мне сотвористе» (Мф.25:40). Если вы призрением и попечением спасли жизнь, здравие, благоденствие, чистоту сердца, одному из малых сих: вы сделали благодеяние

215

Мне. «Мне сотвористе». Да благословит Господь открывающееся здесь ныне учреждение к призрению и воспитанию малых сих. Да даст благодать всем участвующим в деле сего призрения и воспитания, чтобы они творили дело сие в Духе Христовом

216

. Да даст благодать призираемым, чтобы они познали Отца небеснаго, Который дал им земных родителей, и теперь дарует еще других, в замен первых, и чтобы, возрастая по внешнему человеку, сохранили младенческую чистоту и простоту сердца, любезную человекам и Ангелам, и которой Царь и Судия небесный присудит право на Царствие Небесное.

41. Речь к Преосвященному Епископу Дмитровскому Кириллу, по рукоположении его

(Говорена в Успенском Соборе, октября 26 дня; напечатана в собраниях 1844 и 1848 гг.) 1824

Многое и великое совершилось ныне над тобою: и от тебя востребовалось многое и великое. Ты принял великий дар: и дал великие обеты. В преподанном тебе даре заключается для тебя залог многих благ: а данные тобою обеты призывают тебя ко многим подвигам. Приветствую тебя, ущедреннаго великим даром Божиим: страшусь вместе с тобою, испытуя бремя общих нам обетов. С какими же помышлениями, с какими чувствованиями отпущу тебя отсюда, после совершившагося над Тобою тайнодействия? С помышлениями страха? Но церковь, призвавшая тебя в служение мира для нея, не имела намерения взять от тебя твой собственный мир; и притом возмущение духа страхом трудностей и опасностей не уменьшает трудностей, не отвращает опасностей, если не приближает и не увеличивает оных. С чувствованиями радости? Боюсь на земли радости, которая думает, что ей нечего бояться. Умер страх верою во благодать, тебя посетившую, и надеждою на Того, Который избрал и приял тебя: умерь радость, недоверием к самому себе, и ненадеянием на собственныя силы, и между страхом и радостию, как между двумя оградами от уныния и дерзости, узким, но безопасным путем, «иди в мире!» (Мк.5:34; Лк.7:50; Лк.8:48) Дабы вернее утвердиться на пути служения, на который ты ныне поставлен, обрати взоры твои туда, где путь сей начинается. Начинается он, сколько я могу видеть, от Иерусалима, и в нем от некоего дома, идеже, «сущу позде, во едину от суббот, и дверем затворенным,.. бяху собрани ученицы» (Иоан. XX, 19) Пастыреначальника нашего. Виждь Его тамо, ставшаго посреде их, оглашающаго их миром, дающаго им осязать Его воскресшее тело, исполняющаго их страхом и радостию, дышущаго на них Духом Святым, и таким образом, убитых смертию Его воскрешающаго и возраждающаго в причастие воскресшей Его жизни, и тотчас указующаго им путь, который они в сей силе Духа протекать должны. «Якоже посла Мя Отец, и Аз посылаю вы» (Иоан. 20:21). Виждь потом сих посланников, протекающих вселенную, сеющих слово истины и спасения, раздающих сокровище благодати Святаго Духа, и, по достижении предела своего земнаго поприща, тоже посланничество предающих Богоносным Отцам нашим. Виждь Богоносных Отцев, простирающих Апостольское предание из рода в род, из века в век, непрерывно и неизменно, так что и до тебя ныне дошедший жребий есть тот же, который вышел из рук Апостольских; и тебе предлежащий ныне путь есть продолжение того же пути, который проложили первые посланники Христовы. Какая дивная цепь посланничества! «Якоже посла Отец Небесный» Сына Своего Единороднаго; и Единородный Сын Божий послал Апостолов; и Апостолы, или паче Дух Святый чрез Апостолов, послал Богоносных Отцев наших, а сии паки других, преемствовавших им; и таким образом наконец и мы, Аще и бренные или скудельные, присоединены к златой чистой

217

, и Божественной цепи посланников Господних. «Якоже посла Мя Отец, и Аз посылаю вы». Мысль о Божественном посланничестве Господа нашего Иисуса Христа, как первоначальном образе восприемлемаго ныне тобою служения, да будет тебе всегдашним напутствием в прохождении

218

онаго. «Отец посла Сына Спасителя миру»: подвизайся, последуя Единому Верховному Спасителю, быть орудием спасения душ человеческих. «Сын человеческий не прииде, да послужат Ему, но послужити, и дати душу свою избавление за многих» (Матф. XX, 28): по сему совершеннейшему примеру, тщися и ты, как можно более служить ради любви, а ради смирения, как можно менее допускать, да послужат тебе; восприими дух пастыря добраго, душу свою полагающаго за овцы. "Аз", говорит Господь Пилату, «на сие родихся, и на сие приидох, да свидетельствую истину» (Иоан. XVIII, 37): дерзай и ты за Ним на сие идти, да свидетельствуешь истину, не страшась врагов ея, и не смущаясь видом сильных земли: «глаголи о свидениях» Его «пред цари, и не стыдися» (Псал. CXVIII, 46). По образу кротости Его, берегись, чтобы и «трости сокрушенны не преломить, и льна курящася не угасит» (Матф. XII, 20): а если обрящешь продающия и купующия в Церкви, тебе вверенной; помяни снедавшую Его ревность Дома Божия. Если бы затруднения и даже опасности тебя встретили: вспомни, что и пред Ним была чаша, которая еще прежде крестнаго страдания испивала кровь Его; и однако ни крайняя опасность не была Ему смертоносна, ни даже самым делом совершившаяся смерть

219

не была Ему опасна; притом помысли, что Прошедший сквозь всякую опасность и самую смерть

220

в жизнь воскресения и ныне посреде нас; что Его дуновение, подающее Духа Святаго, и сюда простирается от Иерусалима; что слово: «Аз посылаю вы», не умолкло до ныне, а сие слово есть творческое, следственно, когда мы «по Христе посольствуем» (2Кор. V, 20), должно несомненно веровать и уповать, что Посылающий нас в тоже время творит нам силу, и приготовляет истинную, духовную безопасность: «Жезл силы послет тебе Господь» (Псал. CIX, 2). Таковыми размышлениями укрепляясь, благодушествуй, возлюбленный о Господе брат, вступая на поприще тебе открытое; и помощию твоею облегчай мне часть бремени, столько же и мне, как тебе, страшнаго, но вместе, ради Возложившаго и ради тех, которых тяготы носить нам должно, возлюбленнаго

221

бремени. Се вручаю тебе и жезл, как знамение силы, посылаемой тебе от Господа, частию как знамение пастырскаго попечения о словесном стаде, от тебя ожидаемаго. Возмогай о Господе, и нестесненным сердцем, возноси к горнему Престолу Его молитвы о святой Церкви Его, и о Благочестивейшем Помазаннике Его, и о послуживших настоящему твоему освящению.

42. Слово на Рождество Христово222

(Напечатано в собраниях 1844 и 1848 гг.) 1824

Сие же все бысть, да сбудется реченное от Господа пророком глаголющим: се Дева во чреве приимет, и родит сына, и нарекут имя Ему Еммануил: еже есть сказаемо, с нами Бог. Матф. I, 22–23. Неоднократно замечает Святый Евангелист Матфей, что все обстоятельства и происшествия, которыми ознаменовалось рождение на земли воплощеннаго Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, были не просто стекшияся обстоятельства и происшествия, но точныя события пророческих предсказаний. Замечание, важное не для одних Иудеев, которые и на то, что можно разсмотреть простыми глазами, не иначе хотели смотреть, как сквозь зрительное стекло Пророков, но и для всякаго, кто желает в перепутанных случайностями путях человеческих

223

открывать следы Провидения, и в происшествиях мира усматривать дела Божии. Не очевидно ли Божие дело, когда предсказанное за несколько столетий точно сбывается, и особенно, когда сбывается то, что по обыкновенным понятиям и соображениям представлялось несбыточным?

224

Как будто на предстоящую пред очами

225

, указывает Исаия на преблагословенную Деву Марию: "се дева", тогда как не только сия дева, но и ея родители и прародители не произошли еще на свет. "Се дева, – говорит Он, – во чреве приимет, и родит сына». Что глаголеши, Пророче? Может ли дева приять во чреве? Может ли родившая быть девою? Если сие и сбыточно: как сбудется сие у народа, которому ты предсказываешь сие событие? Если даже и сбудется: как может быть сие «знамением», очевидным, удостоверительным, какое ты предвещаешь: «даст Господь Сам вам знамение» (Иса. VII, 14)? Если

226

? ты подлинно видишь сию дщерь Давидову, на которую указываешь: «се дева»; если видишь ее в отдаленном от родины Давидовой, и в презренном «Назарете», в сиротстве, в убожестве, без всяких знамений царской ея породы, обрученную древоделю: скажи, как «даст Господь» сие "знамение", чтобы она явилась девою рода Давидова, раждающею в доме и отечестве Давидовом, именно, по назначению другаго пророка, в «Вифлееме» (Мих.5:2)? Смотрите же, как подлинно «Господь Сам» ответствует за верность слова пророческаго. «Дух Святый найде» на Марию, «и сила Вышняго осени» ее (Лук. I, 35): и она прияла во чреве, пребывая девою, и соделавшись материю Сына, тем не менее осталась девою. Чтобы незнающие тайны сего зачатия не могли оскорбить

227

зачавшую, она обручена мужу прежде сего зачатия: а дабы всякому здравомыслящему явно было сие знамение Господне, что дева зачала без мужа, зачатие последовало за обручением «прежде даже не снитися има» (Матф. I, 18), прежде нежели Иосиф «приял жену свою» (Мф. 1:24) в дом свой. Иосифу, чтобы он не остался в недоумении

228

, открыть сию тайну, и указать сие знамение, послан был Ангел: а для прочих, которые не могли видеть и слышать Ангелов, не менее Ангела верным свидетелем знамения и вестником тайны, был самый Иосиф, всем известный, как «праведный» (Мф. 1:19), который потому не мог обманывать людей, и тем еще более не мог клеветать на Бога и на Святаго Духа. Но как сделать, чтобы знамение, уже открывшееся в языческом почти «Назарете», дано было, по предречению Исаии, «дому Давидову» (Иса. VII, 13); чтобы дева, которая, по приятии во чреве от Духа Свята, и после трехмесячнаго пребывания в доме одной родственницы, до последняго времени чревоношения оставалась жить в «Назарете», не помышляя ни о каком путешествии, ни о каком переселении, – чтобы Она родила Вождя Израилева, по пророчеству Михея, «в Вифлееме» (Мих. V, 2)? Подлинно здесь, как намекает опять Исаия, «труд дан Господеви» (Иса. VII, 13), то есть, надлежало произвести трудныя, по человеческому понятию, и необъятныя дела, чтобы предсказанное знамение совершилось. Дабы Марию, по совету Ангела, наконец принятую в дом Иосифов, привесть из Назарета в Вифлеем, и достоверно и торжественно показать происхождение Сына ея от Давида, к сему избрана средством всенародная перепись, но как такая перепись в народе Божием не была в употреблении, даже запрещена была законом, то надобно было народ Божий предать власти другаго народа. И так Бог поколебал почти все царства мира, и покорил их Риму; над Римом воздвиг Августа; Августу дал всемирный мир, чтобы полномочие и удобство подали ему мысль

229

, и чтобы от него вышло «повеление, написати всю вселенную» (Лук. II, 1), пред тем временем, когда надлежало родиться Сыну девы; сия перепись сколько нечаянно, столько же необходимо повлекла Иосифа в отечественный ему город Вифлеем; Мария должна была следовать за Иосифом; земный род Еммануила открылся в то самое время, как приспело Его рождение; и, – что не многими днями ранее казалось еще несбыточным, – Он родился точно, по предсказанию пророческому, в Вифлееме. Подлинно, все сделано, чтоб исполнилось предсказание, и чтобы сквозь малыя и великия дела человеческия видно было единое великое знамение господствующаго над ними дела Божия. «Сие все бысть, да сбудется реченное от Господа пророком глаголющим: се Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо: с нами Бог». При сем разсуждении о точном исполнении пророческих слов, относящихся к Рождеству Господа нашего Иисуса Христа, может кто-либо спросить: почему не столь, по видимому, точно исполнилось предсказание о Его имени? Поелику пророк Исаия преднарек Ему имя «Еммануила»: но вместо того Ангел повелел нарещи Ему имя: «Иисус». На сие, во-первых, ответствую, что если прочия предсказанныя подробности о Сыне Девы, а в числе их и менее существенныя, каково, например, есть назначение места рождения Его, сбылись в точности: возможно ли, чтобы Творец Пророчества, Дух Святый, допустил оному быть неточным в том, что составляет сущность, дух и цель всех предсказанных подробностей, именно, что в Сыне Девы сближается «с нами Бог», или иначе сказать, что мы Им «спасаемся!» Во-вторых, признаю, что при сличении Пророчества о имени Еммануила с событием, усматривается нечто неточное, по наружности

230

, в словах: но при сем не обинуясь утверждаю, что сия видимая неточность не только не есть недостаток или несовершенство в пророчестве, или в событии, но даже принадлежит к совершенству, и новым образом открывает Божественное происхождение того и другаго. Приведите себе на мысль то, что Еммануил и предсказан, и пришел на землю по предсказаниям, для верующих; а где вера, там не все должно быть ясно видимо, но должно нечто предполагать сокровенное, Поелику "вера", по Апостолу, «есть... обличение невидимых» (Евр. XI, 1), открытое же и полное видение не оставило бы места вере. Посему вы согласитесь, что Еммануил, в пришествии Своем на землю, долженствовал быть и столько видим, чтоб Его можно было узнать, и столько сокровен, чтобы в Него можно было веровать, и чтобы неверующие не могли проникнуть в тайны Его, и повредить делу Божию

231

, которое совершить Ему надлежало. Посему, что Пророк открывал верующим в необыкновенном имени Еммануила, то же самое Ангел представил миру под покровом не столь необыкновеннаго для слуха Евреев имени Иисуса, которое имели уже прежде один Судия, и один Первосвященник, также не без таинства для верующих, и также утаеннаго от неверующих. В-третьих, если, не останавливаясь на одном видимом, с помощию веры, или прозрения в невидимое, сличим назначенное в пророчестве имя «Еммануила», и явившееся в событии имя «Иисуса»: то не трудно усмотреть в них не только точную, взаимную сообразность внутреннюю, но и единство. Что препятствует нам человекам, да будет «с нами Бог?» – «Греси ваши, – говорит Пророк, – «разлучают между вами и между Богом» (Иса. LIX, 2). И так разлучение от Бога, и состояние греховное, есть одно и тоже. Следственно, приближение к Богу, и спасение от грехов, суть опять одно и тоже. Следственно «Еммануил – с нами Бог», и «Иисус – Спаситель от грехов», также есть одно и тоже. Следственно, и пророчество точно, и событие верно пророчеству

232

. «Еммануил» есть «Спаситель»; «Иисус» есть «с нами Бог». Познаем, Христиане, глубокую мудрость сего пророчества, и восчувствуем высокое блаженство сего события!

С нами Бог

во

Иисусе

, по самому воплощению: Поелику в Нем естество «Божеское» и «наше» человеческое, не только сближены, но соединены нераздельно, впрочем и неслиянно, во единое лице Богочеловека; и потому Он «не стыдится, – как говорит Апостол, – братию нарицати» нас (Евр. II, 11).

С нами Бог

во

Иисусе

, по искуплению: Поелику без Иисуса с нами был грех, который мы и от Адама наследовали, и сами творить не преставали; а «всяк творяй грех, раб есть греха» (Иоан. VIII, 34); с нами был диавол, ибо «творяй грех от диавола есть» (1Ин. 3:8); но Иисус, пришедши на землю, жизнию Своею исполнил закон Божий, который мы нарушали; страданием Своим загладил грех, который мы творили; смертию Своею умертвил смерть, на которую мы за грех осуждены были; сошествием Своим во ад освободил нас от темныя власти диавола; воскресением Своим вновь приобрел нам «жизнь Божию», от которой мы грехом «отчуждены были» (Еф. IV, 18).

С нами Бог

во

Иисусе

, по дару Святаго Духа: Поелику Сын Божий, пришедший на землю для искупления нас, возвратился на небо, «да умолит Отца, и иного Утешителя даст нам, да будет с нами в век, Дух истины» (Иоан. XIV, 16).

С нами Бог

чрез

Иисуса

, в нашем уме и познании: Поелику «Бога никтоже нигдеже виде; Единородный Сын, сый в лоне Отчи, Той исповеда» (Иоан. I, 18).

С нами Бог

чрез

Иисуса

, в нашем сердце и чувствии: Поелику «Христос вселяется верою в сердца наши» (Еф. III, 17), и с тем вместе «любы Божия изливается в сердца наша Духом Святым, данным нам» (Римл. V, 5).

С нами Бог

чрез

Иисуса

, во всей нашей жизни и делах, если только мы совершенно предаем себя Ему: Поелику тогда «живем не ктому мы, но живет в нас Христос» (Гал. II, 20); и «Бог действует в нас еже хотети и еже деяти о благоволении» (Филип. II, 13).

С нами Бог

чрез

Иисуса

, если только желаем того, во всех состояниях и приключениях жизни нашей; так что даже, страждем ли, можем с Ним страдать, «да и с Ним прославимся» (Римл. VIII, 17); умираем ли, можем «умирать Господеви» (Римл. 14:8). О имени Господа нашего Иисуса Христа, с нами Бог, Христиане, всегда и во всем; только мы да не престанем быть с Богом, чрез памятование о Нем, чрез молитву к Нему, чрез веру и любовь, чрез непрестанное упражнение в том, что угодно Богу, и что

233

к Богу нас приближает. Аминь.

43. Слово в неделю Ваий

(Говорено в Чудове Монастыре 22 Марта; напечатано в Христианском Чтении 1837 года и в собраниях 1844 и 1848 гг.) 1825

Сие же все бысть, да сбудется реченное Пророком, глаголющим: рцыте дщери Сионове: се Царь твой грядет тебе кроток, и всед на осля и жребя, сына подъяремнича. Матф. XXI, 4–5. Как приятно видеть образ солнца в чистом потоке, где он, хотя не столь сильным, как в небесах, но за то более приступным для зрителя светом сияет: так приятно в чистых источниках Израилевых, то есть, в проистекших от Духа Божия глаголах пророческих, духовным оком, то есть, Богомыслящим умом, созерцать образ Солнца правды, Господа нашего Иисуса Христа, представленный хотя не в таком полном свете, как в Евангелии, впрочем в таких чертах, в которых внимательный созерцатель удобно может усматривать Его Божественныя свойства, чудесныя действия, глубокия и спасительныя таинства. Сам святый Евангелист Матфей почел не излишным для Евангелия показать славу и таинство настоящаго дня в изображении Пророка Захарии. Прочитаем точныя слова Пророка, несколько сокращенныя Евангелистом. «Радуйся зело, дщи Сионя, проповедуй дщи Иерусалимля: се Царь твой грядет тебе праведен и спасаяй, той кроток, и всед на подъяремника и жребца юна» (Зах. IX, 9). Два предмета можно здесь разсматривать: дивное событие пророчества, и новое пророчество события. Если бы еще и не открыто было событие пророчества Захариина: по самому сему пророчеству можно примечать, что им обещается дивное событие. Кто бы мог ожидать, чтобы какой нибудь царь, в царственный город, торжественным шествием вступил на юном жребяти, рожденном от подъяремныя ослицы? И если бы кто явился в таком виде с именем царя: можно ли было думать, что его примут с искренним веселием и торжественными восклицаниями, а не с посмеянием или пренебрежением

234

? Издревле цари победоносные шествовали на конях; мирные вельможи, по простоте древних обычаев, путешествовали, правда, на ослицах; но на осля, рожденное от «подъяремныя», то есть, от работной, носящей тяжести ослицы

235

, и притом на осля юное, необученое, не отвыкшее от матери, царю возсесть, свойственно ли, вероятно ли было

236

? Как же пришло на мысль Захарии предсказывать торжественное шествие и сретение Царя, «вседшаго на подъяремника и жребца юна»? Как могло исполниться такое предсказание? И то и другое не могло быть иначе, как необыкновенным, от Бога устроенным образом. По сей необычайности предсказываемаго действия, самые Иудеи признают издревле до ныне, что пророчество Захарии о кротком Царе относится к Мессии, или иначе ко Христу, хотя не узнают Его, бедные, в кротком Иисусе. Но если в самом пророчестве Захарии уже можно усматривать необычайность события, им возвещаемаго: то внимательное разсматривание самаго события еще более может открыть чудеснаго и прямо Божественнаго. Когда какому царю надлежит торжественно вступить в царственный город: торжественность сия составляется посредством предварительных распоряжений и приготовлений. Но ничего таковаго не видим у Господа нашего, до самаго дня, – почти до самаго часа, царскаго вшествия Его в Иерусалим

237

. Вчера Он вечерял в Вифании, где воскресил Лазаря; и при помазании ног Его миром, говорил о предварительных распоряжениях не к воцарению, а к погребению Своему. Было там не мало народа, но «не Иисуса ради токмо, но да и Лазаря видят» (Иоан. XII, 9). Сегодня поутру идет Он в Иерусалим, сопровождаемый учениками, также как и в другие дни. «Идяше преди, – пишет святый Лука, – восходя во Иерусалим» (Лук. XIX, 28). Нет никаких приготовлений. Никто не думает о Его воцарении. «Сих же не разумеша ученицы Его прежде» (Иоан. XII, 16). Внезапно сие начинается, и вдруг совершается. "И бысть". Не доходя до Вифсфагии, не далеко уже и от самаго Иерусалима, дает Он неожиданное

238

повеление: «и бысть, яко приближися в Вифсфагию и Вифанию, к горе нарицаемей Елеон, посла два ученик своих, глаголя: идита в прямную весь: и в нюже входяща обрящета жребя привязано, на неже никтоже николиже от человек вседе» (Лук. XIX, 29–30), – по другому Евангелисту обстоятельнее: «осля привязано, и жребя с ним» (Матф. XXI, 2). Примечайте внимательно, как поистине Божественно действует Божественный Царь наш. Он видит пророчество; видит близкую минуту, когда ему надлежит исполниться: но еще нет орудий к исполнению онаго. Он взирает не телесным оком Своим, но Своим всеведением: и потребное тотчас обретается. «Абие обрящета осля привязано и жребя с ним». Чудесно, как найдено сие орудие, но и то не менее чудесно, как оно взято. «Отрешивша, приведита Ми» (Матф. XXI, 2), глаголет Он двум ученикам. Господи! – могли бы сказать посылаемые, – как можно сие сделать, – отрешить чужое осля, неизвестным посланникам, и вести, куда не знает хозяин? Подлинно, сие могло затруднить Апостолов; подлинно, видимая несбыточность повелеваемаго могла сопровождаться непослушанием посылаемых, если в другом случае встреченное ими затруднение сопровождалось и бегством

239

и отречением от Господа; и тогда бы дело разрушилось, и пророчество не исполнилось. Но и здесь Божественное ведение Царя нашего провидело готовность посылаемых, а Божественная власть Его над сердцами укрепила их против всякаго сомнения. То же ведение провидело вопрос хозяина осляти: «почто отрешаета?» Та же власть над сердцами предварительно дала на сие, по видимому, ни мало не убедительный для незнакомаго, но на самом деле непреоборимым оказавшийся ответ: «Господь требует» (Лук. XIX, 31). И посланные взяли, и привели осля, не зная, чье; и хозяин осляти отдал его, не зная, кому и на что. Между тем народ мног, не царски созванный, но «пришедый в праздник» (Иоан. XII, 12) не по гласу провозвестника, но по славе воскресения Лазарева, исходит в сретение Иисусу; и, объятый внезапным восторгом, вместо приготовленных украшений, постилает ему ризы, вместо царских знамений и оружия, вземлет ветви древесныя; предшествует, последует, восклицает кроткому Царю, без всякой царской пышности несомому спокойно ослятем, котораго никакая человеческая рука не приобучала до сей минуты ни к какому бремени. Как произошли все сии нечаянности? – Поистине, сие все бысть, да «сбудется реченное пророком». Сбылось несбыточное, дабы ясно было видно, что действует Тот, у Котораго «не изнеможет всяк глагол» (Лук. I, 37). Видим дивное событие пророчества Захариина. Изощрим взор, и увидим в самом событии новое пророчество еще более дивнаго события. В самом деле, что значит царский вход Господень в Иерусалим? Для чего столь дивное предсказание

240

? Для чего такое множество чудес? Какое намерение столь необычайных распоряжений

241

? Какое последствие сих Божественных действий? Какой плод столь величественнаго, но столь скоропреходящаго явления Царя Сионскаго? Как молния, открывается над Иерусалимом царствие небесное, и как молния, поглощается областию темною. Только еще собирается народ, чтобы идти в сретение Царю «праведному и спасающему»; неправда уже замышляет погибель и Ему, и прославившему

242

Его Лазарю: «совещаша же Архиерее, да и Лазаря убиют» (Иоан. XII, 10). Еще отроки от полноты чистых сердец восклицают в церкви: властители и мудрецы, «Архиерее и книжницы уже негодуют» (Матф. XXI, 15), и от избытка злобы не могут скрыть своего негодования. Сегодня говорят дщери Сионовой: «се Царь твой грядет тебе» (Мф.21:5): а чрез несколько дней таже дщерь Сионова, то есть, народ Иерусалимский скажет: «не имамы царя» (Иоан. XIX, 15), и самый сей Царь отречется от видимаго призрака царства: «царство Мое, – скажет Он, – несть от мира сего» (Иоан. XVIII, 36). Сегодня: «осанна сыну Давидову» (Матф. XXI, 9), а вскоре после сего: «распни Его» (Иоан. XIX, 15)! На что же сие блистательное, но исчезающее зрелище! Ты сказал уже, возразят мне, что «сие все бысть, да сбудется реченное пророком». Я сказал, что сие так дивно предсказано для того, чтобы можно было узнать в предсказании слово Божие; и так дивно исполнилось, чтобы можно было узнать в событии дело Божие. Но почто и слово Божие предваряло, и дело Божие последовало? Когда Бог, Который «рече, – и Быша» (Псал. XXXII, 9), «и се вся добра зело» (Быт. I, 31), посылает слово Свое, да сбудется потом и самое дело Его: надобно, чтобы от сего произошло некое существенное и твердое благо, а не один мгновенный призрак. Иначе, почто предприемлется дело Божие? Почто исходит слово Божие, и почто нисходит оно даже до таких ничтожных, по видимому, подробностей, как возраст осляти? Но, может быть, изысканныя

243

сии вопрошения начинают уже казаться дерзновенными, а еще не обретают искомаго. По крайней мере, не примечаете ли, что в славе настоящаго дня должна быть сокрыта некая тайна, хотя мы не дошли еще до ея открытия? Не имеете ли уже загадки, хотя еще не угадываете ея разрешения? Дойдя до сего, чтобы не выйти из пределов вашего вероятия, умолкаю. Пусть говорит вместо меня, и разрешит вам загадку, и откроет вам тайну, святый Златоуст. «Зде, – говорит он, изъясняя таинство входа Господня в Иерусалим, – Церковь чрез жребя изъявляется, и новые люди, прежде убо нечистии, егда же вседе Иисус, чисти соделавшиися. И зри всюду подобие соблюдаемо. Ученицы бо отрешают ослята: от Апостол бо и онии (то есть, Иудеи), и мы (то есть, Христиане из язычества), призвахомся. От Апостол приведохомся, понеже и наше благоискуство онех к ревности подвиже

244

. Сего ради является осля, последуя жребяти. Егда бо всядет Христос на языки, тогда приидут и Иудее ревнующе им. И сие являя Павел глаголаше: яко ослепление отчасти Израилеви бысть, дóндеже исполнение языков внидет, и тако весь Израиль спасется. Яко бо пророчество бе, явственно есть от реченных. Не бо было бы тщание пророку, с толиким опаством осляти возраст рещи, Аще бы не сие было. Не сия же токмо изъясняются реченными, но яко и со удобством их приведут Апостоли. Якоже бо зде никтоже сопротив рече хотящим взяти: тако и о языцех никто же возможе возбранити емлющим их Апостолом прежде. Не вседает же на нагаго жребца, но на ризы Апостольския. Понеже бо жребя от инех прияша, то и своя уже вся отдают, якоже Павел глаголаше: аз же в сладость иждиву и иждивен буду по душах ваших. Смотри же послушность жребца, како не обучен сый, и узды не искусен, не возскака, но благочинне идяше. И сие пророчество будущаго есть, покорность язык являющее и незапное их к благочинию преложение. Ибо вся содела слово глаголюще: отрешивша приведита Ми: да безчинная благочинна, и нечистая уже чиста будут» (На Матф. бесед. 66). До зде святый Златоуст. Повторим учение сего таинства

245

Христова так, чтобы, если можно, сделать оное более внятным. Вход Господень в Иерусалим не есть простое изъявление настоящаго, но паче пророчество и предзнаменование будущаго воцарения Его. Царство Его не есть сей Иерусалим, который вскоре разрушат, или земля Иудейская, которую вскоре поработят и опустошат, но Церковь, которой и «врата адова не одолеют» (Матф. XVI, 18). Осля и жребя, на котором Он возседает для царскаго Своего шествия, означают два рода людей, над которыми Он пришел духовно царствовать, – Иудеев и язычников. Осля подъяремное есть образ Иудеев, долго носивших на выях своих иго закона, «иго, его же» – признается лучший из них – «ни отцы наши, ни мы возмогохом понести» (Деян. XV, 10), и которое потому нужно было переменить на иго Христа благое, и бремя Его легкое. Жребя необученное знаменует язычников, неукрощенных учением, незнающих закона. Апостолы безпрепятственно берут осля и жребя: то есть, Апостолы, не смотря на препятствия, покаряют царствию Христову Иудеев и язычников. Господь возседает на жребя; осля за ним последует: то есть, сперва покаряются царствию Христову большею частию язычники, а когда предопределенные из язычников войдут в полноту Церкви, тогда и отставшие Иудеи обратятся и постигнут их. Необученное жребя благочинно несет на себе Царя: то есть, невежественные и своевольные прежде язычники вскоре образуются учением и заповедями Христовыми. Ризы постилают Царю: то есть, совершенные последователи Христовы все свое отдают Ему. Дети приемлют и славословят Царя: то есть, сердца, детския по простоте и искренности, приемлют Христа верою, прославляют Его любовию. Христиане, сынове царствия Христова! Если видим славу, или проникаем тайну настоящаго торжества: не попустим, чтобы оно прошло мимо нас, как постороннее для нас зрелище; ибо в сем случае мы остались бы посторонними и чуждыми для царствия Христова. Посылает ли кого из нас Господь на какое служение? Будем без испытания послушны, как Апостолы. Требует ли от нас чего? Предадим Ему все безпрекословно, как неизвестный, при имени Господа, отдал свою собственность, предадим добровольно, хотя бы то было с лишением потребнаго для нас, как то сделали постилавшие ризы свои. Ходил ли кто до ныне в воле сердца своего? Преклонись отныне под иго Христово. Думает ли кто, что образовал себя исполнением нравственнаго закона? Последуй за Христом, «аще хощеши совершен быти» (Матф. XIX, 21). Все воззовем детским, искренним сердцем: «осанна сыну Давидову!» «Хощем сему, да царствует над нами» (Лук. XIII, 14) во веки. Аминь.

44. Слово в день Святыя Пасхи

(Говорено в Успенском Соборе 29 марта; напечатано в Христианском Чтении 1842 года и в собраниях 1844 и 1848 годов). 1825

Христос воскресе! Тогда отверзе им ум. Лук. XXIV, 45. Сколько храмин отперто, сколько дверей отворено ныне одним «ключем Давидовым», и одним его движением! В доме укрепляют и запирают двери, чтобы не допустить татя, или чтобы удержать буйнаго домочадца. Так и в доме Божием. Когда возделыватель и страж рая Божия похитил плод с древа познания: тогда он изгнан, рай от него заперт, и у входа поставлен сильнейший его страж с пламенным оружием. А Поелику, сверх того, преступника надлежало наказать, притом и после его изгнания продолжал господствовать в роде его дух преступнический и мятежный

246

: то как он, так и его потомки, один по другом, чрез дверь смерти, препровождаемы были в темницу, где заключались не на дни, но на веки. Отсюда само-собою видно и то, как загражден и заключен был от недостойнаго домочадца самый дом Господень, то есть, небо, к которому надлежало итти чрез сад Едемский Наконец Единородный Сын Домувладыки небеснаго, по Его милосердию и по Своему человеколюбию, приходит освободить заключенных, и возвратить изгнанных. «Ключ Давидов», отпирающий все двери, есть Богочеловечество И. Христа, Которым как Божество проникает во все состояния человечества, так и человечество входит во внутренняя Божества. Всеотверзающее движение сего ключа есть воскресение Христово. Им отверзается темница, и отдает заключенных; отверзается рай, и приемлет изгнанных; отверзается небо, и ожидает избранных. Что сказал я теперь во уши ваши, то говорит церковь и глазам вашим, представляя вам здесь, во все продолжение настоящаго праздника, отверзтыя двери к престолу Божественных таинств. Приметим и еще дверь, которую тот-же ключ Давидов, и в то же время, отверзает, дверь, может быть, не большую, но которая ведет в великую сокровищницу Божию. «Тогда отверзе им ум», пишет святый Евангелист. Тогда отверз Господь ум Апостолам. Когда? Тогда, как воскрес, явился им, показал им раны Свои, яде пред ними, когда совершенно утвердил веру их во Свое воскресение. «Тогда отверзе им ум, разумети писания; и рече им: яко тако писано есть, и тако подобаше пострадати Христу, и воскреснути от мертвых в третий день, и проповедатися во имя Его покаянию и отпущению грехов во всех языцех, наченше от Иерусалима» (Лк. 24:45–47). Да отверзется ум каждаго слышащаго сие, дабы принять открывающуюся важную истину, что воскресение Христово, и вера в сие воскресение, отверзает заключенный ум человеческий к истинному разумению высоких и спасителных предметов знания. В самом деле, как давно уже «начат Иисус проповедати и глаголати: покайтеся, приближися бо царство небесное» (Матф. IV, 17)! И ранее всех прочих начали слушать сию проповедь Апостолы. Как давно и сами они посланы с такою же проповедию: «ходяще, проповедуйте глаголюще: яко приближися царствие Божие» (Матф. X, 7)! Итак они долго и слушали проповедь о покаянии и о царствии Божием, и сами о сем проповедывали: но еще ум их был заключен? Почти не вероятно, и однако, по слову Господню, справедливо. Не прежде, как по воскресении Своем, – «тогда отверзе им ум, разумети писания», и уже как разумевающим, рече им: «яко тако подобаше... проповедатися во имя Его покаянию и отпущению грехов». До сего времени они знали покаяние, как подвиг: теперь глубже познают «покаяние во имя Иисуса», как дух и силу подвига. Они знали покаяние более, как нужду и должность: теперь совершеннее познают его плод и награ