Иоанн Златоуст

«Иерусалим, Иерусалим»! Что значит это сугубое воззвание? Это голос милосердия, сострадания и великой любви. Как будто женщину, которую постоянно любили и которая презрела любившего ее и тем заслужила наказание, Он оправдывает, когда намерен был уже поразить казнью. То же делает Он и через пророков, когда говорит: «Я говорил: «возвратись ко Мне»; но она не возвратилась» (Иер. 3, 7). И так воззвав к Иерусалиму, Христос исчисляет совершенные им убийства: «избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!» И Он продолжает: «Се, оставляется вам дом ваш пуст» (Мф. 23, 37–38), то есть без Его покровительства. Итак, Сам Он прежде покровительствовал им, поддерживал, хранил их, Сам Он и наказывал их всегда. И теперь Он угрожает казнью, которой они всегда чрезвычайно страшились, ибо она обещает совершенное изменение их гражданского быта. «Ибо сказываю вам: не увидите Меня отныне, доколе не воскликнете: благословен Грядый во имя Господне!» (Мф. 23, 39). И это голос пламенной любви, призывающий их во имя не только прошедшего, но и будущего; ибо здесь Он говорит о дне Своего Второго пришествия... Не оставлен ли дом их пустым? Не постигли ли их все наказания? Как все это сбылось, так сбудется и последнее Его предсказание, и тогда, без, сомнения, они покорятся Ему, но это уже не послужит им оправданием. Потому, пока есть время, будем делать добро.

Смотри, как постепенно Господь переходит от малых наказаний к большим. Тем самым Он как бы защищает Себя пред тобою, показывая, что Он вовсе не хотел бы употреблять подобные угрозы, но мы вынуждаем Его. Господь предупреждает (Мф. 5, 21–24): «Не гневайся напрасно, ибо будешь повинен суду. Ты пренебрег этим, смотри же, что породил гнев твой: он заставил тебя поносить другого. Ты сказал брату своему: глупец. За это Я подверг тебя другому наказанию – суду сонмища. Но если ты, презрев и это, останешься столь же наглым, Я не буду больше налагать на тебя этих умеренных наказаний, но подвергну тебя вечному огню гееннскому, чтобы ты, в конце концов, не покусился и на убийство. Ибо ничто не бывает так непереносимо, как оскорбление, ничто так не уязвляет человеческую душу; а чем язвительнее слова, тем сильнее разгорается огонь. Итак, не считай неважным, если ты назвал другого глупцом. Ибо, отнимая у брата своего то, чем мы отличаемся от бессловесных, и что преимущественно делает нас людьми, то есть ум, ты лишаешь его всякого благородства». Итак, не на слова только мы должны обращать внимание, но и на смысл их и на впечатление, представляя, какой удар может нанести слово и какое причинить зло. Поэтому и апостол Павел изгоняет из Царствия Небесного не только прелюбодеев и блудников, но и «досадителей», и весьма справедливо. Ибо оскорбляющий разоряет благо, созидаемое любовью, подвергает ближнего бесчисленным бедствиям, производит непрестанную вражду, разрывает члены Христовы, нарушает желанный Богу мир, приуготовляет диаволу просторное жилище и делает его сильнее. Христос и поставил этот закон, чтобы ослабить диавола, ибо Он заботится о любви, потому что любовь – мать всех благ и отличительный признак Его учеников; она одна содержит в себе все совершенства, свойственные человеку.

Я решительно доказываю, что если бы Бог не требовал отчета <за жизнь>, то Он не был бы благ; а так как Он требует отчета, то — благ... Если бы Он не требовал от нас отчета, то могла ли бы продолжаться жизнь человеческая? Не обратились ли бы мы в диких зверей? Если и теперь, когда тяготеет над нами страх суда и наказания, мы превзошли рыб, пожирая друг друга, взяли перевес над львами и волками, грабя друг друга, то какого смятения и расстройства не исполнилась бы жизнь наша, если бы Он не требовал от нас отчета и мы были бы убеждены в этом? Что был бы баснословный лабиринт в сравнении с беспорядками в нашем мире? Не увидел ли бы ты бесчисленного множества бесчинств и неурядиц? Кто стал бы, наконец, уважать отца? Кто не оскорбил бы матери? Кто не был бы предан всяким удовольствиям и всяким порокам? А что это так, я постараюсь убедить тебя, представив в пример один только дом... Если бы у кого-нибудь из вас... были рабы и я объявил бы им, что, сколько бы они ни противились власти господ, хотя бы наносили им оскорбления действием, хотя бы расхитили все их имущество, хотя бы все поставили вверх дном и обращались с ними, как враги, <господа> не будут угрожать им, не будут наказывать, не будут мучить и даже не огорчат их неприятным словом, то, как вы думаете, было ли бы это делом благости? Я, напротив, полагаю, что было бы делом крайней жестокости — предавать на поругание не только жену и детей таким неуместным снисхождением, но еще и прежде того допускать до погибели самих виновных. Они ведь сделаются и пьяницами, и развратниками, и бесстыдными, и наглыми, и бессмысленнейшими всех зверей. Это ли, скажи мне, дело благости, чтобы попирать благородство души и губить их и друг друга?