Цитаты:

О посте

Милосердие, терпение и любовь или те заповеди касательно... добродетелей, в которых заключается главное добро, должны быть соблюдаемы не для поста, а, напротив, пост для них. Ибо надобно стараться, чтобы те добродетели, которые составляют истинное добро, были приобретаемы постом, а не для поста должны быть совершаемы действия тех добродетелей. Итак, для того полезно сокрушение плоти, для того к нему должно быть присоединяемо врачевство воздержания от пищи, чтобы через него мы могли достигнуть любви, в которой заключается неизменное и без всякого исключения времени постоянное добро. Ибо изучение медицины, золотарства <золочения> и прочих существующих в этом мире искусств бывает не для инструментов, нужных для производства их, а, напротив, инструменты приготовляются для упражнения в искусстве; они как полезны искусным, так излишни для не знающих самого искусства. Они как весьма много споспешествуют тем, которые для производства своего дела употребляют их в посредство: так вовсе не могут приносить пользу тем, которые, не зная, для какого дела они сделаны, довольствуются одним обладанием их, потому что сущность их пользы поставляют только в содержании их, а не в совершении работы. Итак, существенное благо есть то, для которого делается то, что считается средним; а само главное добро делается не по другой причине, а только ради своей доброты.

К какому роду добрых дел должно причислить пост, — к числу ли существенно добрых, каковы суть: правда, мудрость, мужество и воздержание, которые вовсе не могут перейти в противную сторону, или к числу средних, т. е. таких, кои сделать иногда, может быть, полезно, иногда опустить не предосудительно... а иногда похвально опустить. Если мы причислим пост и воздержание к существенно добрым делам, то, без сомнения, употребление пищи и пития надобно будет почесть делом худым и преступным. Ибо что противно главному добру, то непременно надобно считать главным злом. Но так думать не позволяет нам Священное Писание. Ибо если мы будем поститься на том основании, что будто грешно употреблять пишу, то не только не получим никакого плода от воздержания, но еще, по Апостолу, подвергнемся тягчайшему обвинению за нечестие потому, что будем удаляться брашен, которые Бог сотворил для ядения со благодарением верным и познавшим истину; ибо всякое создание Божие хорошо, и ничто не гнусно, если приемлется с благодарением (ср.: 1 Тим. 4, 3 — 4); ибо кто что считает скверным, тому то и скверно (см.: Рим. 14, 14). Потому никто не был осуждаем за одно употребление; пищи; и если евшие осуждаются, то это потому, что с употреблением пищи соединяется или последует за оным нечто предосудительное...
Из сказанного видно, что пост относится к числу средних добрых дел, потому что как соблюдение его не оправдывает нас, так и за нарушение его мы не подвергаемся осуждению, если, кроме употребления нищи, нет преступления заповеди, достойного наказания.

...Мы не должны устраняться от причащения Господня из-за того, что сознаем себя грешниками; но еще более и более с жаждою надобно поспешать к нему для уврачевания души и очищения духа, однакоже с таким смирением духа и верою, чтобы, считая себя недостойными принятия такой благодати, мы желали больше врачевства для наших ран. А иначе и в год однажды нельзя достойно принимать причащение, как некоторые делают, которые, живя в монастырях, достоинство, освящение и благотворность Небесных Таинств оценивают так, что думают, что принимать их должны только святые, непорочные; а лучше бы думать, что эти Таинства сообщением благодати делают нас чистыми и святыми. Они подлинно больше гордости высказывают, нежели смирения, как им кажется; потому что когда принимают их, то считают себя достойными принятия их. А гораздо правильнее было бы, чтобы мы с тем смирением сердца, по которому веруем и исповедуем, что мы никогда не можем достойно прикасаться Святых Тайн, в каждый Господский день принимали их дня уврачевания наших недугов, нежели, превознесшись суетным убеждением сердца, верить, что мы после годичного срока бываем достойны принятия их.

О нечувствии

...Те, которые очи сердца закрывают толстым покрывалом страстей и, по изречению Спасителя, видя не видят и слыша не слышат и не разумеют (Мф. 13, 14), те, в тайниках своего сердца, едва усматривают даже большие и главные пороки, а прилогов помыслов, неуловимых, скрытных страстей, которые таким острым жалом уязвляют дух, и пленений души своей не могут видеть ясно, но всегда блуждая постыдными помыслами, не знают и скорби об этом. Когда отвлекаются от созерцания Бога, которое есть единственное благо, то не имеют скорби об этом лишении, потому что, развлекая свой дух приходящими по их желанию помыслами, они вовсе не имеют в виду, — к чему главным образом стремиться или чего всячески желать. Подлинно, эта причина доводит нас до того заблуждения, что мы, совсем не зная, что такое самая безгрешность, думаем, что мы не можем навлекать на себя вовсе никакой вины этими праздными, непостоянными развлечениями помыслов, но приведенные как бы в исступление, как пораженный слепотою глаз, ничего не видим в себе, кроме главных пороков, и считаем нужным избегать только того, что осуждается строгостью и мирских законов; если мы хоть немного сознаем, что в этом невиновны, то думаем, что в нас вовсе нет никакого греха. По близорукости, не видя в себе малых, но многих нечистот, мы вовсе не имеем спасительного сокрушения сердца, если и  коснется нашего чувства горечь печали; не скорбим, будучи подстрекаемы тонким прилогом тщеславия; не плачем о том, что лениво или холодно воссылали молитву, не поставляем в вину того, что во время псалмопения и молитвы мы допустили нечто другое, кроме самой молитвы или псалма. Многое, что постыдно говорить или делать пред людьми, мы не стыдимся воспринимать сердцем и не боимся, что это открыто для взора Божия и противно Ему; даже истечения от скверных сновидений не очищаем обильными излияниями слез; не плачем и о том, что в самом благочестивом деле милостыни, когда услуживаем потребностям братии или доставляем пищу бедным, недоброхотство от скупости помрачает достоинство благотворительности; не думаем, что мы терпим какой-либо вред, когда, оставив память о Боге, помышляем о временном и телесном, так что к нам относится следующее изречение Соломона; Били меня, мне не было больно; толкали меня, я не чувствовал (Притч. 23, 35).

...По мнению предков наших, бывает троякая причина <истечения во сне>. Оно происходит или от излишества пищи, или от беспечности духа, или от наветов врага обольстителя. Итак, первая причина есть порок чревобесия, т. е. прожорливости или пресыщения, от которого избыток нечистой влаги истекает. А когда и во время строгого воздержания чистота оскверняется истечением, то это зависит не от настоящего неядения, как вы думаете, а от излишества предыдущего насыщения. Ибо что от прожорливого пресыщения скопилось в членах, то необходимо изливается от раздражения, или бессознательно, хотя тело и было ослаблено Великим постом. Посему не только от роскошной пищи надобно воздерживаться, но и простую пищу надобно умеренно употреблять с равномерным воздержанием; даже и в самом хлебе и воде надобно избегать сытости, чтобы долго могла пребывать в нас приобретенная чистота тела, и некоторым образом подражать ненарушимой чистоте духа, хотя нам необходимо сознаться, что иногда и без всякого старания духа, по холодности ли тела <темперамента>, или по преклонности возраста некоторые редко оскверняются, или вовсе не оскверняются истечением. Но другую заслугу имеет тот, кто легко достигает мирного состояния при беспечности, и иную тот, кто приобретает победу славными подвигами. Ибо мужество этого, побеждающее все пороки, достойно чуда, а того, кому добро легко достается при его беспечности, по моему мнению, надобно считать больше нерадивым, нежели достойным похвалы.
Вторая причина нечистого истечения та, если дух, не занимаясь духовным учением и упражнением, не наставленный в учении о внутреннем человеке, по привычке к постоянной недеятельности, закоснеет в состоянии беспечности, или когда, не остерегаясь нечистых помыслов, остается при таком вялом расположении к высшей чистоте сердца, что всю сущность целомудрия и совершенства поставляет в одной исправности внешнего человека. А следствием безрассудства и нерадения бывает то, что блуждание многоразличных помыслов не только бесстыдно, нагло обнаруживает сокровенное состояние духа, но и всегда остаются в нем семена всех прежних страстей. Доколе это а сокровенности его скрывается, хотя строгим постом тела и обуздывается, однакож спящего обеспокоивают обольстительные мечты, от которых прежде наступления законного времени уже не по необходимости природы, а по обольщению злого духа вытекает нечистая влага, которой если новее нельзя воспрепятствовать не столько истощением плоти, сколько осмотрительностию и силою духа, по крайней мере, при содействии благодати Божией надобно привести к качеству простого извержения. И для этого особенно должна быть сдерживаема рассеянность чувств, чтобы дух, привыкши к этим развлечениям, во сне не увлекался нечистыми возбуждениями сладострастия.
Третья причина <истечения>, что хотя правильным и заботливым соблюдением воздержания и сокрушением сердца и тела желаем приобрести постоянную чистоту целомудрия; но на нас, усердно старающихся о пользе плоти и духа, коварнейший враг по зависти нападает так, что усиливаясь низложить надежду нашей совести и смирить нас как бы какою виною, особенно в те дни, в которые мы желали бы с большею чистотою угождать только Богу, — хоть без всякого раздражения плоти или согласия духа, и не через обольщение какою-нибудь мечтою, а простым извержением влаги оскверняет нас, чтобы отлучить нас от Святого приобщения. У некоторых из новичков и тех, которых тела еще не утончены долгим постом, по козням дьявольским случается это обольщение, вероятно, и для того, чтобы и при соблюдении самого строгого поста этою злокозненностью разрушить все их усилия, чтобы, сознав, что они строгим постом не только ничего не преуспели в чистоте тела, но еще более стали оскверняться истечением... страшились учительницы непорочности и питательницы чистоты — строгого воздержания, как враждебного.

О памяти

...Святые, которые, постоянно содержа Бога в памяти, как бы на цыпочках ходят по растянутым на высоте <канатам>... Они, сущность своего спасения и жизни поставляя на узкой стезе той веревочки <т. е. памяти Бога>, думают, что они тотчас подвергнутся жестокой смерти, если нога их, хоть немного поколебавшись, сойдет с пути или переступит за черту спасительного направления. Те же <акробаты>, с удивительным искусством производя воздушное шествие в пустом пространстве, если с осторожным, заботливым равновесием не сохранят стезю, слишком узкую для ступни <по канату>, то земля, которая для всех есть как бы природное основание и твердый, крепкий фундамент, бывает для них настоящая, явная погибель, не потому, чтобы природа ее изменилась, а потому, что они по тяжести тела стремглав падают на нее. Так и неистощимая благость Божия, при неизменяемом существе своем, никого не оскорбляет; но мы, уклоняясь от небесного и стремясь к земному, сами себя подвергаем смерти, даже самое уклонение становится смертью уклоняющемуся.

О Господе

...В Нем <Христе> была хотя истинная плоть, но без греха, т. е. подобная греховной. То относится к истинности человеческого существа, а это к порокам и нравам. Он имел подобие греховной плоти, когда, как человек не знающий, заботясь о хлебе, спрашивал: сколько .хлебов имеете? (ср.: Мк. 6, 38). Но как плоть Его не была подвержена греху, так и душа — неведению. Потом Евангелист добавляет: говорил это Иисус, испытывая его, ибо Сам знал, что хотел сделать (ср.: Ин. 6, 6). Он имел плоть, подобную нашей грешной, когда, как бы жаждая, просил у самарянской женщины пить, но она не была осквернена греховной нечистотой, потому что, напротив, женщина вызвана была на то, чтобы просить у Него воду живую, которая бы не допускала ей жаждать никогда, но была в ней источником воды, текущей в Жизнь Вечную (см.: Ин. 4, 14). Он имел истинную эту плоть, когда спал на корабле; но чтобы плавающие е Ним не обманулись подобием плоти греховной, Он, встав, запретил ветру и морю, и сделалась великая тишина (см.: Мф. 8, 26). По общей всем участи Он казался подверженным греху, когда говорили о Нем: если бы этот человек был пророк, то знал бы, кто и какая женщина прикасается к Нему, ибо она грешница (ср.: Лк. 7, 39); но Он не имел действительного греха, потому что, обличив хульное помышление фарисея, Он тотчас простил грехи женщине. Думали, что Он носит грешную плоть, как и другие, когда, как человек, находясь в опасности смерти и пораженный страхом угрожающих мучений, Он молился: Отче Мой, если возможно, да минует Меня чаша сия; и прискорбна есть душа Моя до смерти (ср.: Мф. 26, 38—39); но эта скорбь не знала греховной язвы, потому что Виновник жизни не мог бояться смерти. Ибо Он говорит: никто не отнимет жизни у Меня; но Я Сам отдаю ее. Имею власть отдать ее и власть имею опять принять ее (ср.: Ин. 10, 18).