Григорий Нисский
Тематика цитат

Цитаты:

В день преобразования, когда будут одушевлены мертвые, каждый из живших предстанет для отчета <существом> сложным, как прежде, состоящим из души и тела. А богодухновенный Иезекииль, созерцатель великих видений, в каком смысле видел оное великое и обширное поле, полное костей человеческих, проречь на которые было повелено ему? И оные кости тотчас обрастали плотию, и то, что было разъединено и беспорядочно расторгнуто, совокуплялось одно с другим в порядке и согласии (Иез. 37, 1 —12). Сими словами Писание не с достаточною ли ясностью доказывает нам оживление сей плоти? А мне думающие оспаривать то, о чем здесь речь, кажутся не только нечестивыми, но и глупыми. Ибо воскресение и оживление и преобразование, и все подобные наименования переносят мысль слышащего оные к телу, которое подвержено тлению, так как душа, рассматриваемая сама по себе, никогда не может воскреснуть, поелику она не умирает, но бессмертна... Будучи же бессмертною, имеет общником своих дел смертное <тело>, и посему во время воздаяния от  Праведного Судии снова вселится в своего сотрудника, чтобы с ним воспринять общие наказания или награды.

...Есть и такие, которые, по бессилию человеческого рассудка, судя о Божественной силе по нашим мерам, утверждают, что невместимое для нас невозможно и для Бога. Ибо они указывают на уничтожение древних  мертвецов, на остатки обращенных в пепел огнем; а сверх сего представляют еще в слове плотоядных животных, рыбу, которая, приняв в собственное свое тело плоть потерпевшего кораблекрушение, сама также сделалась пищею людей, и посредством пищеварения перешла в состав евшего. И многое подобное сему, и само в себе маловажное, и недостойное великой Божией силы и власти описывают в опровержение учения, как будто невозможно Богу теми же путями чрез разложение восстановить человеку принадлежащее ему. Но мы в кратких словах положим конец длинным изворотам красноглаголивой их суетности, признавая, что совершается разложение тела на то, из чего оно состояло, и не только земля по Божию слову разлагается в землю, но и воздух, и влажность преходят в сродное им, и совершается перехождение в сродное всего, что в нас, хотя бы тело человеческое было пожрано плотоядными птицами или свирепыми зверями и смешалось с их плотию, хотя бы прошло под зубами рыб, хотя бы огнем превращено было в пары и в пепел. Куда бы кто в предположении своем ни перенес человека словом, без сомнения, он все еще в мире. А что мир содержится в руке Божией, сему учит Богодухновенное слово. Поэтому, если ты не знаешь и того, что у тебя в горсти, то ужели думаешь, что Божие ведение немощнее твоей силы и не в состоянии с точностью отыскать того, что содержится в Божией длани?

...Нет ничего несообразного с разумом верить, что произойдет снова отрешение воскресших тел от общего к своему собственному, и особенно <если кто тщательнее исследует естество наше> потому, что составляющее нас не всецело есть нечто текущее и превращающееся; да и совершенно было бы непонятно, если бы по природе не было в нас ничего постоянного. Напротив того, по точнейшему исследованию из того, что в нас, одно есть что-то постоянное, а другое подлежит изменению. Тело изменяется возрастанием и умалением, как бы подобно каким одеждам, переодеваемое с каждым возрастом. Остается же при всякой перемене непреложным в самом себе отличительный вид, не утрачивающий однажды навсегда положенных на нем природою знаков, но при всех переменах в теле оказывающий в себе собственные свои признаки. Исключить же должно из сего закона изменение, производимое страстью, простирающееся на отличительный вид; потому что, подобно какой-то чуждой личине, закрывает сей вид болезненное безобразие, по снятии которого разумом, как у Неемана Сириянина, или у описываемых в Евангелии прокаженных, сокрытый под страстью вид снова, по причине выздоровления, является с собственными своими признаками. Посему в том, что о душе богоподобно, нет изменяемо текущего и прелагаемого, но естественно сему то, что в составе нашем постоянно и всегда одинаково. И поелику известные видоизменения в с растворении образуют разности в отличительном виде, а срастворение не иное что есть, как смешение стихий, — стихиями же называем основные начала в устроении вселенной, из которых составлено и человеческое тело; то, так как отличительный вид, подобно оттиску печати, остается в душе, она необходимо знает изобразившее печатню эти черты; да и во время обновления опять приемлет на себя это, как сообразное с чертами отличительного вида; сообразно же, конечно, все то, что первоначально было отпечатлено в отличительном виде. Посему нет ничего несообразного с разумом частному из общего снова возвратиться в свое место... Ртуть, пролитая из сосуда на каком-либо покатом и наполненном пылью месте, разделившись на мелкие шарики, рассыпается по земле, не смешиваясь ни с чем ей встретившимся; если же кто но многим местам рассеянную ртуть соберет опять в одно место, то она сама собою сливается с однородным, ничего постороннего не заключая в свою смесь. Подобное нечто, думаю, надлежит представлять себе и о человеческом составе, что если только последует Божие повеление, соответственным частям самим собою присоединиться к тем, которые им свои, то Обновляющему естество не будет в этом никакого затруднения. И в произрастающем из земли видим, что, возьмем ли пшеницу, или зерно из смоквы, или другое какое из хлебных или овощных семян, природе нет никакого труда превратить их в солому и в остны, и в колос. Ибо без принуждения, сама собою, соответственная пища переходит из общего в особое свойство каждого из семян. Посему, если из общей, всем произрастениям предлежащей влаги, каждое из питающихся ею растений извлекает способствующее к его возрастанию: то есть ли что необычайного в учении о Воскресении, по которому каждый из воскрешаемых, подобно тому, что бывает с семенами, привлекает свойственное ему?.. Проповедь о Воскресении не содержит в себе ничего такого, что не было бы известно из опыта, хотя умолчали мы о том, что всего известнее в нас, разумею самое первое начало нашего составления. Ибо кто не знает этого чудного действия природы? Что принимает в себя матерняя утроба, и что производит из сего? Не видишь ли, что всеваемое в утробу, как начало телесного состава, некоторым образом просто и состоит из подобных частей? Какое же слово изобразит разнообразие уготовляемого состава? Кто, не научаемый подобному общею природою, признал бы возможным совершающееся, а именно, что это малое и само но себе незначительное, служит началом столь великого дела? Называю же великим, не только взирая на образование тела, но и на то, что более достойно удивления, разумею самую душу и все в ней усматриваемое.

Если нет Воскресения, то из-за чего труждаются и любомудрствуют люди, порабощающие удовольствие чрева, любящие воздержание, дозволяющие себе кратковременный только сон, вступающие в борьбу с холодом и зноем? Скажем им словами Павла: ямы и пием, утре бо умрем (1 Кор. 15, 32). Если нет Воскресения, но смерть есть предел жизни, то оставь обвинения и порицания. Предоставь невозбранно свободу человекоубийце; пусть прелюбодей дерзновенно строит ковы против брака; пусть любостяжатель роскошествует на счет своих противников; никто пусть не останавливает ругателя, пусть  клятвопреступник постоянно клянется, ибо смерть ожидает и того, кто соблюдает клятвы; пусть иной лжет, сколько хочет, потому что нет никакого плода от истины; никто пусть не милует бедных, ибо милосердие остается без награды. Такие рассуждения производят в душе беспорядок хуже потопа, они изгоняют всякую целомудренную мысль и поощряют всякий безумный и разбойнический замысел. Ибо если нет Воскресения, нет и Суда; если же отъемлется Суд, то вместе с ним отвергается и страх Божий. А где не уцеломудривает страх, там ликует диавол.

О раздражительности

...Если уничтожить в нраве кичливость, то не будет времени породиться страсти раздражения; потому что причиною такового недуга в раздраженных бывает обида и бесчестие. Бесчестие же не касается того, кто обучил себя смиренномудрию. Если у кого помысл чист от человеческого обольщения и видит он ничтожество естества, какое и ему дано в удел, также какое начало его состава и к какому концу стремится краткость и скоротечность здешней жизни, видит сопряженную с плотию нечистоту, и бедность естества, которое само по себе недостаточно было бы к поддержанию собственного своего состава, если бы недостатков его не восполняло обилие бессловесных, а сверх сего видит скорби, печали, бедствия и многообразные виды болезней, которым подлежит человеческая жизнь и от которых никто не изъят и не свободен по естеству, — то тщательно всматривающемуся в это чистым оком души не легко будет вознегодовать на недостатки воздаваемых ему почестей. Напротив того, обманом почтет почесть за что-либо оказываемую ему ближним, потому что в естестве нашем ничего такого нет, что может стоять в ряду вещей досточестных, кроме одной только души, которой честь составляется не чем-либо взыскуемым в этом мире. Ибо тщеславиться богатством, или величаться родом, или мечтать о славе, или мысленно присвоить себе верх над ближним, чем и ограничиваются человеческие почести, — все это служит душе в посрамление и укоризну, так что человек рассудительный не согласится чем-либо подобным сему осквернить чистоту души. Вести же себя так не иное что значит, как глубоко укорениться в смиренномудрии, по преуспеянии в котором раздражение даже не будет иметь и входа в душу. А когда нет раздражения, преспевает тихое и безмолвное житие (1 Тим. 2, 2); оное же не иное что есть, как кротость, которой конец блаженство и наследие небесной земли о Христе Иисусе Господе нашем.

О гадании

...У плотолюбцев в настоящей жизни есть некая рачительность о том, чтобы иметь сколько-нибудь ведения о будущем, при котором надеются или избежать бед, или же достигнуть желаемого; то посему, чтобы люди обращали взор не к Богу, исполненное обмана демонское естество изобрело многие способы узнавать будущее, как то: птицегадания, толкования знамений, прорицания, наблюдения внутренностей у животных, вызывание мертвых, исступления, наития божеств, вдохновения и многое другое сему подобное. И как скоро какого-либо род предвидения, вследствие обмана признан истинным, обольститель демон представляет его обольщенному в оправдание лживого пред положения. Так устрояет демон, что полет орла служит к возбуждению надежды в наблюдателе; на трепетание печени, на колебание, происходящее во вздувшихся мозговых оболочках, на вращение глаз и на всякую ложную примету, подобную означенной, ухищрение демонское указывает обольщаемым, чтобы люди, отступив от Бога, обратились к служению демонам, в уверенности, что они совершают подобные вещи. Посему одним из видов обмана был и обман чревовещателей, о которых верили, что их чародейство может души умерших снова привлекать в здешнюю жизнь.

...Как в прочих занятиях придуманы некоторые искусства для того, чтобы совершеннее выполнить то дело, о котором заботимся, так... и подвиг девства составляет некоторое искусство и способность к достижению более божественной жизни, содействуя живущим во плоти уподобляться естеству бесплотному. Ибо вся забота настоящей жизни состоит в том, чтобы высота души не унизилась напором удовольствий, и чтобы разум наш, вместо того чтобы воспарять к небу и созерцать горняя, не пал, низвергшись к страстям плоти и крови. Ибо как может свободным оком взирать на сродный себе и умный свет душа, прилепившаяся к дольним плотским удовольствиям и устремившая все желание к человеческим страстям, когда по какому-то худому и невежественному представлению склоняется к предметам вещественным? Как глаза свиней, по природе обращенные вниз, не могут видеть чудных красот небесных, так душа, привязавшись к телу, не может созерцать горних красот, потому что преклонилась к грубому и скотоподобному по природе. Итак, чтобы душа наша могла свободно и беспрепятственно взирать на оное божественное и блаженное удовольствие, она не должна обращаться ни к чему земному и принимать участия в тех мнимых удовольствиях, которые дозволяются брачною жизнию, но всю силу любви от плотских предметов должна обратить к созерцанию умственной и невещественной красоты. К такому расположению души содействует нам телесное девство: оно производит то, что душа совершенно забывает о естественных страстных движениях и не помнит их, не имея никакой необходимости заниматься удовлетворением низких потребностей плоти. Ибо, освободившись однажды от сих обязанностей, она уже не подвергается опасности, по привычке мало-помалу снисходя к удовольствиям, кажущимся дозволенными законом природы, отвратиться и не познать того божественного к нетленного удовольствия, которого обыкновенно достигает одно только чистое сердце <при содействии> господственного начала в нас — ума.

...Девство есть не простое дело, как может быть кто-нибудь думает, и не к одному только телу относится, но мысленно простирается и проникает во все признаваемые правильными действия души. Ибо прилепившаяся посредством девства к истинному Жениху душа не только будет удаляться от плотских нечистот, но, положив отсюда начало своей чистоте, во всем поступает также с одинаковою непоколебимостью, боясь, чтобы, склонившись сердцем к чему-либо сверх должного, чрез общение с каким-либо злом, не допустить в сию часть души какой-нибудь прелюбодейной страсти... Душа, прилепившаяся ко Господу, чтобы быть с Ним единым духом, заключив как бы некоторый договор совместной жизни, — Его одного любить всем сердцем и душою, не будет уже прилепляться к блуду, чтобы не быть одним с ним телом, также не допустит ничего другого, что противно спасению, так как все нечистые дела тесно связаны между собою, и душа, осквернив себя одним каким-либо из них, не может уже более сохранить в себе непорочности. Эти слова можно подтвердить примерами. Так, вода в озере дотоле остается чистою и спокойною, доколе что-нибудь брошенное от вне, не возмутит и не приведет в движение ее ровную поверхность <...>
Точно так же тихое и спокойное состояние души, от приражения одной какой-либо страсти, все приходит в колебание и сочувствует повреждению оной части. Ибо исследователи этого рода предметов говорят, что добродетели нераздельны между собою и что невозможно составить точное понятие об одной какой-либо добродетели, не коснувшись и прочих, но в ком рождается одна добродетель, за нею необходимо следуют и прочие. Также и наоборот, вкравшееся в нас какое-либо зло простирается на всю добродетельную жизнь; и подлинно, как говорит Апостол, целое состраждет своим частям, так что если страждет один член, страждет вместе с ним все тело, и если прославляется один, радуется вместе с ним и целое тело (см.: 1 Кор. 12, 26).

...Какую из частных добродетелей почитать совершеннейшею и достойною заботы прежде прочих, и какую за сим вторую, и какие остальными дальнейшими — сказать нельзя. Ибо они одинаково зависят одна от другой и обладающих ими, одна посредством другой ведут на высоту <совершенства>, ибо простота отсылает к послушанию, послушание к вере, вера к надежде, а надежда к правде; последняя к служению, а это к смирению, смирением объемлется кротость, которая ведет к радости, радость же к любви, любовь к молитве, и таким образом взаимно завися и  поставляя в зависимость от себя обладающего ими, низводят его <человека> на самую вершину желаемого, также наоборот, и зло своих друзей, свойственными себе мерами, низводит до крайней порочности. Но более всего должно нам прилежать к молитве, ибо она есть как бы некий предводитель лика добродетелей, и посредством таинственной святости и духово действия и неизреченною расположения, прилежного в молитве вводит в единение с Богом. Кто пламенеет любовью, никогда не находит насыщения в молитве, но всегда сгорает желанием блага...

...Кто возжелал добродетели, тот добро делает своим приобретением, в себе видя то, чего возжелал. Посему блажен взалкавший целомудрия, ибо исполнится чистоты. А насыщение ею производит не отвращение, но усиление желания, и насыщение и желание взаимно возрастают в равной одно с другим степени. Ибо за вожделением добродетели следует приобретение вожделеваемого; и приобретенное благо привносит в душу непрекращающееся веселие. Таково свойство сего блага, что не в настоящем только услаждает пользующегося им, но на все части времени доставляет действительное веселие, потому что преуспевшего увеселяют и воспоминание о жизни, проведенной правильно, и самая жизнь в настоящем, когда проводится она добродетельно, и ожидание воздаяния, которое не в ином чем полагаю, как в той же опять добродетели, так как она есть дело преуспевающих и делается наградою преспеяний.

...Возвысившись своею жизнью над всем миром и почитая одну только добродетель бесценным для себя стяжанием... <человек> проводит жизнь мирную, без печалей и борьбы. Потому что сокровище добродетели, хотя в нем принимают участие все люди, каждый по своим силам, вполне удовлетворяет ищущих его; не таково земное сокровище, которое, когда делят его на части, сколько прибавляют к одной части, столько же отнимают у другой, и избыток у одного сопровождается уменьшением участвующего в доле: отсюда борьба за большую часть, отсюда, вследствие уменьшения, возникает между людьми ненависть. А в оном сокровище стремление приобрести больше не возбуждает зависти, и восхитивший больше не наносит никакого ущерба тому, кто считает себя достойным равной части: но по мере того, как кто вмещает и сам удовлетворяется в своем благом желании, и богатство добродетелей не оскудевает у имевших оное прежде.

Вкусивший уже добродетели и собственным опытом уразумевший свойство добра, бывает таков не потому, что какою-то необходимостью и по вразумлениям другим отвлекается от пристрастия к пороку и обращает взор к добродетели, но потому, что паче всего жаждет лучшего, ибо непреодолимое и сильное желание Псалмопевец уподобляет жажде, приискав между животными породу наиболее чувствительную к жажде, чтобы сила пожелания наипаче выразилась примером животного, чрезмерно жаждущего. И животное сие называет еленем (Пс. 41, 2), естество которого утучняется тем, что употребляет в пищу ядовитых зверей. А как соки сих зверей горячи и воспалительны, то елень, наевшись и отравившись их соком, по необходимости чувствует в себе сухость. И потому с большею жадностью желает воды, чтобы уврачевать происходящую от такой пищи сухость. Посему, кто по первой части псалмопения предначал добродетельную жизнь, вкушением познал сладость вожделено, истребил в себе всякий пресмыкающийся вид похотения и вместо зверей зубами целомудрия пожирает страсти, тот общения с Богом возжаждет паче или столько же, как и елень желает на источники водных (Пс. 41, 2). А достигшему источника после чрезмерной жажды естественно столько поглотить воды, сколько станет пожелания и сил вместить. Но кто принял в себя желаемое, тот полон того, чего желал, потому что соделавшееся полным не пустеет снова, подобно полноте в теле, и питие не остается недейственным само в себе, а, напротив того, Божественный Источник, в ком бы он ни был, в Себя претворяет к Нему прикоснувшегося и сообщает тому собственную Свою силу.

...Подвиги добродетели должно нести с удовольствием, а освобождение души от страстей относить к Богу, дабы таким образом душа, став превыше самой себя и сильнейшей злобы врага, представила себя благим жилищем поклоняемому и Святому Духу, прияв от Которого бессмертный мир Христов, чрез оный соединяется с Господом и прилепляется Ему. Если же некоторые, еще не имея ни напряженности совершенной молитвы, ни приличной этому делу старательности и силы, лишены этой добродетели, то пусть исполняют послушание в ином роде, по силе служат <другим>, усердно делая, работая тщательно с удовольствием, не за какую либо награду и не ради славы человеческой, служа другим не как чужим телам и душам, но как рабам Христовым, как нашим родным, чтобы наше дело явилось пред Господом чистым и без обмана. И никто пусть не извиняет себя бессилием для подвига добродетели, ибо Господь не повелевает ничего невозможо: иже аще, говорит, напоит чашею студены воды во имя ученика, аминь глаголю вам, не погубит мзды своея (ср.: Мф. 10, 42). Что удобоисполнимее сей заповеди? А награда за удобоисполнимое дело — небесная. И опять: что единому сих сотвористе, Мне сотвористе (ср.: Мф. 25, 40). Заповедь мала, а польза от послушания велика. Таким образом, ничего не требует сверх силы, но малое ли, великое ли сделаешь, последует тебе награда, какую пожелаешь избрать. Ибо если <станешь творить добрые дела> во имя Божие и по страху Божию, получишь неотъемлемый дар, а если напоказ, то послушай Господа, с клятвою утверждающего: аминь глаголю вам, восприимет мзду свою (ср.: Мф, 6, 2). А чтобы кто не испытал сего, заповедует ученикам, а чрез них нам: внемлите, не, творите милостыни вашей или молитвы, или поста пред человеки, аще ли же ни, мзды не имате от Отца вашего, Иже есть на Небесех (ср.: Мф. 6,1)...