Григорий Нисский

Григорий Нисский

Святитель (331/5–~394)
Тематика цитат

Цитаты:

О Господе

...Мы, руководимые Священным Писанием, говорим, что Христос есть всегда, и умопредставляется совечным Отцу.
Ибо как Единородный Бог есть всегда Бог, а не соделывается таковым через причастие <Божеству>, или через какое-либо восхождение из низшего состояния до Божественности. так и сила, и мудрость, и всякое боголепно именуемое совершенство совечно Его Божеству, так что не прибавилось к славе Его естества ничего, чего бы не было в Нем от начала. Имя же: Христос, мы особенно почитаем приличным прилагать Единородному от вечности, будучи приводимы к такому мнению самым значением сего Имени: ибо исповедание сего Имени заключает учение о Святой Троице, потому что в сем наименовании богоприлично обозначается каждое из исповедуемых нами Лиц. А чтобы не показалось, что мы говорим что-нибудь от себя, присовокупим пророческие слова: Престол Твой, Боже, в век века: жезл правости, жезл Царствия Твоего; возлюбил еси правду и возненавидел еси беззаконие: сего ради помаза Тя, Боже, Бог Твой елеем радости паче причастник Твоих (Пс. 44, 7—8). В сих словах Писания престол указывает власть Его над всем; жезл правости означает нелицеприятие Его суда; елей же радости изображает силу Святаго Духа, Которым помазуется Бог от Бога, — т. е. Единородный от Отца, поелику возлюбил правду и возненавидел беззаконие.

...Поелику главное наше несчастье состояло в том, что человеческое естество отчуждилось от благого Отца и лишилось Божеского призора и попечения, то Пасущий всю разумную тварь, оставив горнее незаблуждающее и премирное стадо, по человеколюбию приходит к заблудшей овце, т. с. нашему естеству, ибо человеческое естество есть ничтожнейшая и малейшая часть, если сравнить с совокупностью всего, — одна овца по загадке притчи, отдалившаяся через зло от разумной сотни (см.: Лк. 15, 4—7). Итак, поелику отчужденной от Бога нашей жизни самой собою невозможно было возвратиться в Горнее и небесное место, то посему, как говорит Апостол, Неведевший греха по нас грех соделывается (ср.: 2 Кор. 5, 21) и освобождает нас от клятвы, усвоив нашу клятву (см.: Гал. 3, 13); а восприял на Себя нашу вражду с Богом, происшедшую через грех, и убив ее в Себе (см.: Еф. 2, 16), по слову Апостола <вражда же была грех>, и соделавшись тем, что и мы, Собою опять соединил с Богом человеческий род. Ибо оного нового человека, созданного по Богу (Еф. 4, 24), в котором обитало исполнение Божества телесне (Кол. 2, 9) через чистоту в Нем нашего естества, соделав родственным и близким Отцу, Он вместе с тем привлек к той же благодати и все причастное Своему Телу, и сродное с ним естество. И сие-то через жену благовествуется не только оным ученикам, но и всем даже доныне научаемым <этим> словом <Писания>, — именно, что человек уже не в числе отверженных и низринутых из Царствия Божия...

О Естестве

...Мы исповедуем, что Божество находилось в Страждущем, но что бесстрастное естество не подвергалось страданиям. Чтобы яснее представить сказанное, мы разумеем это так, что человеческое естество состоит из соединения разумной души и тела; сочетание же того и другого происходит от некоторого вещественного начала, предшествующего образованию человека. Оное вещество делается человеком тогда, когда оживотворяется Божескою силою, так что если допустить, по предположению, что созидательная сила Божия не привходит к образованию состава <человеческого>, то вещество остается совершенно без действия и движения, не возбуждаясь к жизни творческою силою. И как у нас в веществе усматривается некоторая животворная сила, которою образуется состоящий из души и тела человек, так и при рождении от Девы сила Вышнего, посредством Животворящего Духа вселившись невещественно в Пречистое тело и чистоту Девы соделав веществом плоти, взятое от Девического тела, восприяла для Созидаемого; и таким образом создан был новый по истине человек, который первый и одни показал на себе такой способ явления в бытие, который был создан Божественно, а не человечески; потому что Божеская сила одинаково проникала весь состав Его естества, так что ни то, ни другое не было лишено Божества, но в обоих, т. е. в теле и душе, Оно, как и должно, пребывало приличным и соответствующим природе каждого образом. И как во время рождения <сего> человека, Божество, прежде всех веков существующее и вовек пребывающее, не имело нужды в рождении, но при образовании человека вдруг став едино с Ним, является вместе с ним и при рождении: так Оно как вечно живущее не имеет нужды и в воскрешении, но в том, кто Божескою силою возводится к жизни, восстает, не Само будучи воскрешаемо <ибо Оно и не падало>, но в Себе воскрешая падшего. Итак, если Божество не имеет нужды ни в рождении, ни в воскресении, то очевидно, что и страдание Христа совершалось не так, как будто бы страдало Само Божество, но так, что Оно находилось в Страждущем и по единению с Ним усвояло Себе Его страдания. Ибо естество Божеское, как сказано, соответственно соединившись как с талом, так и с душою, и содалавшись одно с каждым из них, поелику нераскаянна, как говорит Писание, дарования Божии (Рим. 11:29), ни от которого из них не отдаляется, но всегда пребывает в неразрывной связи с ними, потому что ничто не может отделить <человека> от соединения с Богом, кроме греха; а чья жизнь безгрешна, у того единение с Богом совершенно неразрывно.

Рекший Своему Отцу: Отче, в руки Твои предаю дух Мой (Лк. 23:46), имеющий власть <как говорит> опять приять её (Ин. 10:18), презрев стыд между людьми <поскольку был Господом Славы>, как бы сокрыв искру жизни в естестве тела в домостроительстве смерти, опять возжег и воспламенил се силою собственного Божества, возгрев умерщвленное и таким образом влив в беспредельность Божественной силы той малый начаток нашего естества. Чем Сам был, тем соделал и его, — зрак раба — Господом, человека от Марии — Христом, распятого от немощи — Жизнию и Силою; и все, что благочестиво созерцается в Боге Слове, то сделал и в том, кто был воспринят Словом, так что не в раздельности представляется нам все это в каждом особенно, но тленное естество через срастворение с Божественным, претворившись в преобладающее, сделалось причастным силы Божества, подобно тому, можно сказать, как капля уксуса, смешанная с морем, от смешения делается морем, причем естественное качество этой жидкости уже не сохраняется в беспредельности преобладающего вещества.

Мы и человеку не приписываем своего спасения и не допускаем того, что нетленное и Божественное естество причастно страданию и тлению, но поскольку должно вполне веровать Божественному слову, которое возвещает, что в начале Бог был Слово и что потом Слово, соделавшись плотию, стало видимым на земле и обращалось с людьми (Ин. 1: 1, 14), то мы принимаем верою соответственные Божию Слову понятия. Итак, когда мы слышим, что Он есть Свет, и Сила, и Правда, и Жизнь, и Истина и что все через Него было, то все сие и сему подобное мы считаем верным, относя к Богу Слову, а когда слышим о скорби, и о сне, и о нищете, и смущении, и узах, и гвоздях, и копье, и крови, и ранах, и гробе, и камне, и ином тому подобном, то хотя бы это противно было прежде указанному, тем не менее принимаем за достоверное и истинное, относя к плоти, которую верою приняли мы вместе со Словом. Как свойств тела нельзя умопредставлять в Слове, Которое было в начале, так, обратно, и свойственного Божеству нельзя разуметь в естестве плоти. Поскольку в Евангельском учении о Господе соединено высокое и Богу приличествующее с уничиженным, то мы то или другое понятие соответственно прилагаем к тому или другому из мыслимых в таинстве, — человеческое к человеческому, а высокое к Божеству, и говорим, что поскольку Сын есть Бог, Он совершенно бесстрастен и нетленен, а если в Евангелии приписывается Ему какое-либо страдание, то Он действовал так по человеческому естеству, конечно, допускающему таковую немощь. Поистине Божество совершает спасение при посредстве тела Им воспринятого, страдание принадлежит плоти, а действование – Богу.

Когда апостол Павел проповедует превосходящее и превышающее всякий ум, употребляет высшие наименования, называя Христа над всеми Богом (Еф. 4:6), Великим Богом (Тит. 2:13), Божиею Силою и Премудростию (1 Кор. 1:24) и этому подобными. А когда описывает словом все необходимо, ради нашей немощи, воспринятое испытание страданий, то для соединяющего в Себе оба естества берет наименование от нашего естества, называя Его человеком, но не сообщая сего наименования остальному естеству, т. е. Божескому, дабы сохранилось о том и другом благочестивое разумение, когда человеческое прославляется по причине восприятия, а Божеское не умаляется по причине снисхождения, но, предавая человеческую часть страданиям, Божескою силою совершает воскресение того, что пострадало. Таким образом, испытание смерти относится к Тому, Кто приобщился способного к страданию естества по причине единения с собою человека, причем и высокие, и Божеские наименования переходят на человека, так что видимый на Кресте именуется Господом славы по причине соединения естества Его с низшим и перехождения вместе с тем и благодати наименования от Божеского естества на человеческое. Потому разнообразно и различно представляет Его Писание, то сшедшим с небес, то рожденным от Жены, Богом Предвечным, и человеком в последние дни, так что и бесстрастным исповедуется Единородный Бог, и страждущим Христос, и этими противоречиями не говорится неправды, так как с каждым именем соединяется приличное ему понятие.

Путь же, возводящий человеческое естество на небо, не иное что, как отступление и бегство от земных зол; а средством к избежанию зол не иное что, думаю, служит, как уподобление Богу; и уподобиться Богу — значит сделаться праведным, святым, благим и всем сему подобным.
Если кто, сколько возможно, ясно напечатлеет в себе черты сих совершенств, то как бы по естественному порядку, без труда из земной жизни преселится в страну небесную; потому что не местное какое расстояние у Божества с человечеством, так что была бы нам потребность в каком-нибудь орудии или примышлении, чтобы эту тяжелую, обременительную и земную плоть ввести в образ жизни не телесной и духовной. Но, по разумном отлучении добродетели от порока, от одного человеческого произволения зависит быть человеку там, куда преклонен пожеланием.

Если же нужно поискать самое полное определение целомудрия, то, быть может, в точном смысле, целомудрием должно назвать благоустроенный порядок всех душевных движений, соединенный с мудростью и благоразумием. При таком настроении души не будет нужды в каком-либо труде и деятельности для достижения высочайших и небесных благ; при этом душа весьма легко достигнет того, что без того представляется недостижимым; самым удалением от противного она естественно достигает искомого блага, ибо кто не во тьме, тот, конечно, по необходимости находится во свете; и кто не умер, тот жив. Итак, кто не обратит свою душу к суете, тот непременно будет на пути истины: потому что предусмотрительность и благоразумие в рассуждении того, чтобы не совратиться с истинного пути, служит вернейшим руководством к прямому пути. Как слуги, освободившиеся от рабства, когда, перестав служить господам, делаются сами себе господами, обращают все внимание на самих себя, так, я думаю, и душа, освободившись от служения телу, обращается к познанию свойственной и естественной ей деятельности. Свобода же, как мы знаем и от Апостола, состоит в том, чтобы «не подвергаться игу рабства» (Гал. 5:1) и, подобно беглому рабу или злодею, не быть окованным узами брака. Но я опять обращаю слово к самому началу — к тому, что совершенство свободы состоит не в одном только удалении от брака, да не сочтет кто-нибудь обязанность девства столь малою и незначительною, чтобы поставлять исполнение такого дела в небольшом хранении чистоты плоти; но поскольку «всяк делающий грех, раб есть греха» (Ин. 8:34), то во всяком деле или занятии уклонение к злу подвергает человека рабству и кладет печать, причиняя ему ударами греха рубцы и клейма. Таким образом, кто предположил себе великую цель — девственную жизнь, тот во всем должен быть равен себе и проявлять чистоту во всей жизни. Если же нужно подтвердить эти слова и чем-либо из Божественных Писаний, то достаточно подтверждает эту истину сама Истина, которая в Евангелии (Мф. 13:47-49) притчами и иносказательно учит нас тому же. Рыболовное искусство отделяет полезных и съедобных рыб от негодных и вредных, чтобы какая-нибудь из этих последних, попав в сосуд, употребление и полезных не сделала вредным; и дело истинного целомудрия также состоит в том, чтобы из всех занятий избирая одно чистое и полезное, неприличного избегать во всем, как бесполезного, и предоставлять его обыкновенной и мирской жизни, которая иносказательно в притче названа морем.