Крайне дивлюсь, что не всякий человек радуется одному и тому же; напротив того, одни, получив прощение в чем согрешают, возбуждаются тем к добродетели, а другие — к пороку; для одних благость оказывается спасительным пособием, а для других — гибельной отравой; одних укрепляет, других расслабляет; одних пристыжает, а у других похищает последний стыд. Да и немедленно подвергать наказанию не для всех одинаково бывает полезно. Одни жалуются на это, как на дело бесчеловечное, другие удерживаются от худого по страху, а не по любви; иные, препираясь с правосудием, покушаются делать неправду, а иные, избегая страдания, не делают того, что желали бы сделать, будучи лучше ненаученных страхом, но хуже тех, которые делают добро по любви к нему, и хуже в такой мере, в какой сами лучше не боящихся наказания. Ибо одни избегают наказания, а другие — спасения; одни домогаются не потерпеть наказания, а другие — понести его. Итак, поскольку спрашиваешь, что делать в столь великом замешательстве, то не могу сказать тебе точно; знает это Испытующий сердца; по крайней мере, как думаю, касательно малых грехов, если согрешающие втайне исправляются, надлежит показывать вид, что их и не знаешь; если же обращаются на худшее, после обличения и умеренного наказания, давать прощение, но когда грехи велики, употреблять его бережливее, уцеломудривать согрешающих и отлучением, и запрещением, пока не покаются, и тогда уже принимать.


Исидор Пелусиот  

Будьте осторожны, как поступать с С., Господь да вразумит вас, чтобы и не слишком строго, и не слабо, а наблюдать середину. Вы учите ее басням, это не худо. Только тут добродетель похваляется, а порок осуждается, только и всего, а надо что-нибудь потверже предложить: «страх Божий, ибо он есть начало мудрости» (Притч. 1:7), и «страхом Божиим уклоняется всяк от зла» (Притч. 16:6). Надо внушать, что Бог видит не только дела наши и слова, но даже и помышления, и за добродетель награждает, а за порок наказывает, это учение находится во многих учениях христианских для детей. Не мешает катехизис ей учить и следить за ее нравственностью; Писание говорит: «Помышление сердца человеческого - зло от юности его» (Быт. 8:21), а навык к добродетелям облегчает это, так как и ко злу навык противится добродетелям, и потому надо зло истреблять, а добродетель насаждать: «Уклоняйся от зла и делай добро (Пс. 33:15). О С. опять скажу слово: надо, чтобы она замечала свои пороки, и смирялась через это, и раскаивалась бы в них. Басни я совсем не осуждаю, но она будет видеть только чужие пороки и осмеивать их, а себя – свободной от них, и этим увлекаться в тщеславие.


Макарий Оптинский (Иванов)  

Спрашиваешь, как приучать питомицу твою к серьезным занятиям, но сама сознаешь трудность своего дела. Особенно мудрено советовать издали, когда не знаешь, как будут приняты наши слова. Предложи сперва, чтобы из дня сделали день и из ночи – ночь, а когда в этом будешь иметь успех, тогда можно будет думать и о другом. И вообще, соображаясь с обстоятельствами, делай, что можешь, призывая помощь Божию и содействие свыше от Господа, «Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим. 2:4). В благие минуты можешь сказать питомице, что она как христианка, кроме журналов, должна читать духовные книги и на слово не верить всякому вздору без разбора: что можно родиться из пыли и что люди прежде обезьянами были. А вот это правда, что многие люди стали обезьянам подражать и до степени обезьян себя унижать.


Амвросий Оптинский (Гренков)  

Мать моя умерла при появлении моем на свет, и отец женился вторично. Моя мачеха была глубоко верующей и необычайно доброй женщиной, так что вполне заменила мне мать, и даже, может быть, родная мать не могла бы дать мне такого воспитания. Вставала она очень рано и каждый день бывала со мной у утрени, несмотря на мой младенческий возраст.
Раннее утро, я проснулся, но вставать не хочется, горничная подает матери умываться, а я кутаюсь в одеяло. Вот мать уже готова. «Ах, Павел-то все еще спит, – говорит она, – подай-ка сюда холодной воды», – обращается она к горничной. Я моментально высовываюсь из-под одеяла.
«Мамася, а я уже проснулся», – говорю я. Меня одевают, и мы с матерью отправляемся в церковь. Еще совсем темно, я по временам проваливаюсь в сугробы снега и спешу за матерью.
А то любила она и дома молиться.
Читает, бывало, акафист, а я распеваю тоненьким голоском на всю квартиру: «Пресвятая Богородица, спаси нас!».


Варсонофий Оптинский (Плиханков)