Гордость

Как можем победить гордость? Итак, мы можем так избегать сетей этого злейшего духа, если во всех добродетелях, в каких будем сознавать, что преуспеваем, будем говорить с Апостолом: «Благодатию Божиею есть то, что есть; и благодать Его во мне не была тщетна, но я более всех их потрудился: не я впрочем, а благодать Божия, которая со мною» (1 Кор. 15:10). «Бог производит в вас и хотение и действие, по Своему благоволению» (Флп. 2:13). И Сам Виновник нашего спасения говорит: «Кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15:5). «Если Господь не создаст дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не сохранит города, напрасно бодрствует страж. Напрасно вы рано встаете» ( Пс. 126:1—2). «Помилование зависит не от желающаго, и не от подвизающагося, но от Бога милующего» (Рим. 9:16).

Гордость ума гораздо бедственнее, чем гордость воли. Ибо гордость воли, будучи явна для ума, может быть иной раз им удобно исцелевана, через подклонение ее под иго должного. Ум же, когда самонадеянно утвердится в мысли, что его собственные суждения лучше всех других, кем наконец может быть уврачеван? Может ли он кого-либо послушаться, когда уверен, что суждения всех других не так хороши, как его собственные? Когда же это око души — ум, помощью которого человек мог бы узнавать и исправлять гордость воли, сам ослеплен гордостью и остается неисцеленным, кто вылечит и волю? И бывает тогда внутри все расстроено, и притом так, что негде и некому пластыря приложить.

Чем же кто лучше докажет суету гордости? Чем иначе, как рассуждением, что такое естество? Ибо нет основания впасть тому в такую страсть, кто смотрит на себя, а не на окружающее его. Итак, что же такое человек? Угодно ли, скажу, что в Писании выражено более почтительно и уважительно? Но Украситель наш, к величию уготовляющий благородство человеческое, от праха ведет родословие естества; и твое благородство, твоя знатность, горделивец, оттуда же ведут род. Если же желательно тебе, чтобы сказано было непосредственно и близко касающееся рождения, то иди прочь, не говори об этом... да не открывши, как говорит Закон: «Наготы отца твоего и наготы матери твоей не открывай» (Лев. 18:7); не оглашай перед всеми словом того, что достойно забвения и глубокого молчания. И не краснеешь после этого ты, земной истукан, который вскоре будешь прахом, как пузырь, остаешься не надолго надутым, пребываешь полон гордости, ширишься в своей кичливости и превозносишь мысль суетным мудрованием? Не смотришь на оба предела человеческой жизни, как она начинается и чем оканчивается? Но превозносишься юностью, имеешь в виду цветущий возраст, восхищаешься красотою, тем, что руки у тебя исполнены сил для движения, ноги легки и скачут, кудри развеваются по ветру, щеку окаймляет нежный пушок, одежда на тебе яркого пурпурного цвета, разноцветные шелковые ткани, испещренные изображениями сражений, звериных охот или каких событий, или, может быть, прилежно смотришь на черную блестящую обувь, любуешься тщательно выстроченными чертами швов? На все это обращаешь взор, а не смотришь на себя самого? Покажу тебе, как в зеркале, кто и каков ты. Не видел ли ты тайн естества нашего на кладбище? Не видал ли кучи костей, лежащих одна на другой? Обнаженных от плоти черепов, представляющих страшный, отвратительный вид впалыми глазами? Не видел ли оскаливших зубы ртов и прочих членов, как ни есть раскиданных? Если ты видел их, то в них видел себя самого. Где признаки теперешнего твоего цвета? Где доброзрачность щёк? Где свежесть губ? Где величественная красота глаз, сверкающая из-под покрова бровей? Где прямой нос посреди красоты щёк? Где на шею свисшие волосы? Где около висков вьющиеся кудри? Где, как лук, стрелами мечущие руки? Где, как кони, скачущие ноги? Где багряница, драгоценная ткань, пояс, обувь, конь, скорость его бега, ржание, — все. от чего ныне увеличивается твоя  кичливость? Скажи, где в оставшемся здесь то, чем ныне превозносишься, о чем высоко думаешь? Какой сон столько не состоятелен? Какие грезы подобны этому? Какая тень столько слаба и не осязаема, как это сновидение юности, вместе и являющееся и мгновенно пролетающее?

Пишешь ты, что за гордость твою сильные и тяжелые тебе посылаются скорби, сама сознаешь, что за гордость, и мы с этим согласуемся: так надо же искать врачевства этому недугу в противном гордости, то есть в смирении. О чем и святой Исаак Сирин в 79-м Слове пишет, что гордым посылаются скорби неудоботерпимые; кто ж этому виною – сами они; врачевство тем же полагает смирение. И тебе советуем поискать этого спасительного врачевства, и, сознав себя сердечно достойной скорбей, принимай их с терпением и самоотвержением, как бы не ты их несла, и благодари Бога, что еще щадит тебя, не посылая больших, и во всех твоих поступках наблюдай, чтобы не действовало вражие семя – гордость, но к ближним будь благопочтительна и вменяй себя худшей всех, то хотя и укоризны, и поношение придет, вменяй себя достойной, удобнее понесешь.

Ты пишешь, что с прочими своими грехами помнишь беспредельную свою гордость и тщеславие, которые и есть причина всех твоих скорбей и бедствий душевных и телесных, ибо «Господь гордым противится, а смиренным же дает благодать» (1 Пет. 5:5). Помня о беспредельной гордости своей, не красуйся ею, но сбрось с себя, как непотребную одежду, и старайся облечься в одежду смирения, которая прикроет твою душевную наготу и доставит радование и веселье души.

Ты пишешь, что К. нездорова, и боишься, чтобы более не занемогла. Это ничего не значит – телесная болезнь, надо опасаться, чтобы душевные недуги не остались неисцельными, а ты даже и не хочешь, чтобы она принимала исцеление врачеванием от тех болезней. Сама горда, хочешь и ее в том же утвердить; ты не хочешь, чтобы с нею грубо обращались, и тебя тревожит то, что будут ею командовать грубые невежи, какие, в твоем мнении, ниже нее. Как ты меня этим оскорбила! – чья же ты ученица? Христос смирен был и нам велел от Него научиться смирению и кротости, а ты считаешь других ниже нее; это наука сопротивного. Вот уже и полагаешь сама в нее залог гордости. Надо внушать ей, что она хуже всех, и когда бы так себя считала, то перед Богом была бы выше. Укоризны и досады повелел Бог терпеть от всякого человека, от кого Он попустит прийти нам таковым, а ты делаешь разбор: что они ниже нее, они грубы, а они, может быть, перед Богом велики. Вижу, что ты и понятия не имеешь о духовной жизни, что так считаешь других. Здесь нет ни дворян, ни купцов, ни крестьян, а все о Христе братия и сестры, и последний будет первым, а первый последним.

Главная причина такой сильной на тебя брани есть скудость твоего смирения, а при оскудении его явно занимает место гордость, а где падение, хотя мысленное, там предварила гордость. А ты, как видно, не стараешься противиться ей и не низлагаешь ее, так она тебя низлагает. Чтобы избавиться от нее, имей себя последнейшей и худшей всех, как побеждаемую от страстей, и увидишь сама плод такого делания. А ты, напротив, считаешь себя лучшей других, а их укоряешь и осуждаешь; кто ж дал тебе эту власть? За то и враг сильно на тебя восстает и сонными мечтами смущает тебя. Смирись – и получишь помощь Божию.

Ты в недоумении вопрошаешь, почему Господь не пошлет тебе скорого избавления от мира, и сам, от моего имени, отвечаешь: «За гордость», – и тут же себя оправдываешь: «Боже мой, перед Тобою ли мне гордиться?» и прочее. Я не могу тебе сказать, почему Господь не допускает исполниться твоему желанию. Судеб Господних бездна многая, и нам они непостижимы; но что в тебе есть гордость, как и все мы ее не чужды, только в разных степенях, доказывают твои падения.

Брат N. в сомнительном состоянии. Это неудивительно, прежнее в нем напоение отрыгается, в гордости житейской бывшее между теми мыслителями, о которых есть слово истины: «Безумный сказал в сердце своем: "Нет Бога"» (Пс. 13:1).

Писала ты, что по временам нападают на тебя помыслы гордые и самонадеянные, но в этом же письме, описывая душевное свое состояние, говоришь, что ты подобна разломанному зданию без окон и без дверей и так далее. Это самое и вспоминай, когда будут приходить гордые помыслы, и сама себе говори: «Разграбленной, разоренной чем гордиться?».

Гордая монахиня, бывшая сборщица, не хочет принимать ваших слов. Ну и Бог с ней. У святого Лествичника написано, что гордых силен исцелить только один Бог. А потому молитесь за нее, чтобы Сам Господь известными Ему путями вразумил и наставил ее на полезное и спасительное.

Жизнь Льва Николаевича могла бы пойти совсем иначе, не послушайся он гибельного помысла. Явилась у него мысль, что Господь Иисус Христос – не Бог, и он поверил ей, потом пришло в голову, что Евангелие написано неправильно, – и этой мысли он поверил и перекроил по-своему все Евангелие, отпал от Церкви, уходил все дальше и дальше от Бога и кончил плохо.
И он приходил когда-то сюда, был у батюшки Амвросия, вероятно, пришел под видом жаждущего спасения. Но батюшка Амвросий очень хорошо понял его, а Толстой заговорил с ним о своем евангелии. Когда Толстой ушел от батюшки, тот сказал про него только:
– Горд он! – и поверьте, этим словом охарактеризовал весь его душевный недуг. Толстой вернулся в гостиницу, а там жил в это время известный писатель Леонтьев. Они были между собой знакомы, и Толстой стал рассказывать Леонтьеву о своем посещении скита.
Тот, человек горячий, пришел в негодование и воскликнул:
– Как могли вы осмелиться, граф, говорить со старцем о вашем евангелии?
– А, так вы хотите на меня донести обер-прокурору? Ну, что же, доносите! Посмотрим, что из этого выйдет?!
Вот как его Толстой понял и в чем заподозрил.