Чем же кто лучше докажет суету гордости? Чем иначе, как рассуждением, что такое естество? Ибо нет основания впасть тому в такую страсть, кто смотрит на себя, а не на окружающее его. Итак, что же такое человек? Угодно ли, скажу, что в Писании выражено более почтительно и уважительно? Но Украситель наш, к величию уготовляющий благородство человеческое, от праха ведет родословие естества; и твое благородство, твоя знатность, горделивец, оттуда же ведут род. Если же желательно тебе, чтобы сказано было непосредственно и близко касающееся рождения, то иди прочь, не говори об этом... да не открывши, как говорит Закон: «Наготы отца твоего и наготы матери твоей не открывай» (Лев. 18:7); не оглашай перед всеми словом того, что достойно забвения и глубокого молчания. И не краснеешь после этого ты, земной истукан, который вскоре будешь прахом, как пузырь, остаешься не надолго надутым, пребываешь полон гордости, ширишься в своей кичливости и превозносишь мысль суетным мудрованием? Не смотришь на оба предела человеческой жизни, как она начинается и чем оканчивается? Но превозносишься юностью, имеешь в виду цветущий возраст, восхищаешься красотою, тем, что руки у тебя исполнены сил для движения, ноги легки и скачут, кудри развеваются по ветру, щеку окаймляет нежный пушок, одежда на тебе яркого пурпурного цвета, разноцветные шелковые ткани, испещренные изображениями сражений, звериных охот или каких событий, или, может быть, прилежно смотришь на черную блестящую обувь, любуешься тщательно выстроченными чертами швов? На все это обращаешь взор, а не смотришь на себя самого? Покажу тебе, как в зеркале, кто и каков ты. Не видел ли ты тайн естества нашего на кладбище? Не видал ли кучи костей, лежащих одна на другой? Обнаженных от плоти черепов, представляющих страшный, отвратительный вид впалыми глазами? Не видел ли оскаливших зубы ртов и прочих членов, как ни есть раскиданных? Если ты видел их, то в них видел себя самого. Где признаки теперешнего твоего цвета? Где доброзрачность щёк? Где свежесть губ? Где величественная красота глаз, сверкающая из-под покрова бровей? Где прямой нос посреди красоты щёк? Где на шею свисшие волосы? Где около висков вьющиеся кудри? Где, как лук, стрелами мечущие руки? Где, как кони, скачущие ноги? Где багряница, драгоценная ткань, пояс, обувь, конь, скорость его бега, ржание, — все. от чего ныне увеличивается твоя  кичливость? Скажи, где в оставшемся здесь то, чем ныне превозносишься, о чем высоко думаешь? Какой сон столько не состоятелен? Какие грезы подобны этому? Какая тень столько слаба и не осязаема, как это сновидение юности, вместе и являющееся и мгновенно пролетающее?


Григорий Нисский  

Пишешь ты, что за гордость твою сильные и тяжелые тебе посылаются скорби, сама сознаешь, что за гордость, и мы с этим согласуемся: так надо же искать врачевства этому недугу в противном гордости, то есть в смирении. О чем и святой Исаак Сирин в 79-м Слове пишет, что гордым посылаются скорби неудоботерпимые; кто ж этому виною – сами они; врачевство тем же полагает смирение. И тебе советуем поискать этого спасительного врачевства, и, сознав себя сердечно достойной скорбей, принимай их с терпением и самоотвержением, как бы не ты их несла, и благодари Бога, что еще щадит тебя, не посылая больших, и во всех твоих поступках наблюдай, чтобы не действовало вражие семя – гордость, но к ближним будь благопочтительна и вменяй себя худшей всех, то хотя и укоризны, и поношение придет, вменяй себя достойной, удобнее понесешь.


Лев Оптинский (Наголкин)  

Описываешь свои старания и наблюдения за собой и, побеждаясь многими страстями и немощами, смущаешься. Из этого видно, что ищешь в себе безгрешия и им хочешь утешаться и полагать в том надежду спасения. Это очень может сделаться, что и все пороки от тебя отойдут, а останется один, который может все прочие собой заменить, это – гордость. Мы и не увидим, как она вкрадется, и довольна одна к погибели души, кроме других пороков и страстей, через которые бесы непрестанно борют нас прилогами. В этой брани бываем иногда победителями, иногда побежденными. По мере гордости или смирения бывает от Бога помощь или оставление. Но как же мы достигнем смирения, когда не будем себя укорять и каяться за поползновения и считать себя последнейшими всех в мысли и чувстве? И потому, когда отнять у нас эту работу, то есть борьбу со страстями, и побеждаться ими, а быть в мнимом безгрешии, то что же будет? Обольщение своей святостью, которое хуже грехопадений с покаянием.


Макарий Оптинский (Иванов)  

Ты пишешь, что К. нездорова, и боишься, чтобы более не занемогла. Это ничего не значит – телесная болезнь, надо опасаться, чтобы душевные недуги не остались неисцельными, а ты даже и не хочешь, чтобы она принимала исцеление врачеванием от тех болезней. Сама горда, хочешь и ее в том же утвердить; ты не хочешь, чтобы с нею грубо обращались, и тебя тревожит то, что будут ею командовать грубые невежи, какие, в твоем мнении, ниже нее. Как ты меня этим оскорбила! – чья же ты ученица? Христос смирен был и нам велел от Него научиться смирению и кротости, а ты считаешь других ниже нее; это наука сопротивного. Вот уже и полагаешь сама в нее залог гордости. Надо внушать ей, что она хуже всех, и когда бы так себя считала, то перед Богом была бы выше. Укоризны и досады повелел Бог терпеть от всякого человека, от кого Он попустит прийти нам таковым, а ты делаешь разбор: что они ниже нее, они грубы, а они, может быть, перед Богом велики. Вижу, что ты и понятия не имеешь о духовной жизни, что так считаешь других. Здесь нет ни дворян, ни купцов, ни крестьян, а все о Христе братия и сестры, и последний будет первым, а первый последним.


Макарий Оптинский (Иванов)