Апостол Павел говорит: «Языки суть знамение не для верующих, а для неверующих» (1 Кор. 14, 22): то есть чудесный дар говорить разными неизученными языками ниспослан от Бога для людей, еще не уверовавших, чтобы через дарование знания языка преподать им наставление в вере и в то же время чудесным дарованием удостоверить их в Божественности веры. Но для тех, которые уже уверовали, это знамение не нужно. По мере того как Божественная вера распространялась на земле, чудесное дарование языков сокращалось. И, следовательно, исчезновение этого дарования не есть оскудение благодати, но прекращение нужды в нем. Господь не одобряет в верующих искания очевидных, удостоверяющих знамений, но приписывает особенное достоинство вере, которая их не требует: «Блаженны невидевшие и уверовавшие» (Ин. 20, 29).


Филарет Московский (Дроздов)  

Вера есть то, чего мы не видим или умом не постигаем, но веруем, что это есть. Так, не видим Бога, но веруем, что Он есть <хотя из создания мира познаем Его, но познание это, как несовершенное, вера довершает, и познаем все таки более от веры, чем от разума>. Не постигаем умом, как Бог един естеством, но троичен в лицах, но веруем, наставляемые словом Божиим. Не видим Христа, Сына Божия, жизни вечной, Небесного Царствия, но веруем. Не постигаем умом воскресения мертвых, в святейшей Евхаристии Тела и Крови Христовых, но вера в этом утверждает нас. В этих и прочих тайнах Божиих разум должен последовать вере, а не вера разуму. То есть познание их не от разума зависит, но от веры, и не потому мы веруем, что познаем, но потому познаем, что веруем. Итак познание их не есть плод нашего разума, но плод веры, которая утверждается на твердом основании Святого Божиего слова и истине, и всемогуществе Божиих. Это для того говорится, чтобы не испытывать умом того, что требует единой веры, но пленять разум в послушание Христу (2 Кор. 10, 5).


Тихон Задонский  

Предлагаю на рассмотрение апостольские слова: Сердцем бо веруется в правду, усты же исповедуется во спасение (Рим. 10, 10). Слова эти для ведущих и понимающих ясны, а для простейших требуется некоторое объяснение.

Сердцем веруется в правду.
Веровать в правду означает, вопервых, веровать в Сына Божия, Господа нашего Иисуса Христа, плотию Родившегося от Пресвятой Девы Марии, оторый, по слову апостола, есть наша правда, и освящение, и избавление (1 Кор. 1, 30); во-вторых, веровать Его Божественному учению и Божественным заповедям.

Блаженны, сказано, алчущие и жаждущие правды
(Мф. 5, 6), т.е. усердно ревнующие исполнять Божественные заповеди.


Усты же исповедуется во спасение. В первые времена христианства, когда от язычников было сильное гонение на христиан, слова эти имели одно значение, а именно: язычники отыскивали всюду верующих во Христа и принуждали их к отречению от Христа, и те, которые не отрекались, а твердо исповедывали веру во Христа, получали не только готовое спасение, но и мученические венцы и доныне Церковью прославляются. Теперь же, когда времена мученичества давно миновали, апостольские слова: усты же исповедуется во спасение, – имеют иное значение, а именно: кто словом и делом проповедует истину, любовь и милость, и доброжелательство к ближним, и подобное, тот ясно исповедует перед всеми свое спасение. Напротив, из чьих уст исходят слова зависти и ненависти, слова гнева и памятозлобия, лжи и клеветы, осуждения и уничижения ближних, тот ясно исповедует перед всеми не спасение свое, а противное. Святой Златоуст в одной беседе, рассуждая о злополучной участи Семея, который от зависти порицал святого Давида, говорит, что более погибающих от злых слов, нежели от злых дел; потому что немногие считают нужным приносить покаяние в произнесенных словах. Беде такой мы подвергаемся через недостаток любви и доброжелательства к ближним и, прежде всего, через недостаток смирения, на котором зиждется любовь. Святой апостол Павел пишет: Если имею… всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1 Кор. 13, 2–3).
Как же быть тем, которые немоществуют недоброжелательством к ближним, завистью, и осуждением, и презорством? Таким следует позаботиться о исправлении своего нрава. А исправление это требует, во-первых, смиренного и искреннего сознания и раскаяния перед Богом и духовным отцом; а во-вторых, евангельского понуждения удерживать язык свой и помысел от порицания других. Не вотще сказано в Евангелии: Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его (Мф. 11, 12); а в-третьих, исправление это требует усердной и смиренной молитвы, словами акафиста: «Господи! Исцелил еси сребролюбивую душу Закхея мытаря, исцели и мою окаянную душу от недоброжелательства и зависти, осуждения и памятозлобия». Не без понуждения и смиренной молитвы получили спасение мытари и другие разные грешники покаявшиеся. Господу приятнее грешник кающийся и смиряющийся, нежели праведник, возносящийся и уничижающий других, чему ясным доказательством служит евангельская притча о мытаре и фарисее. Покаяние и смирение нужнее и выше всех добродетелей и до конца жизни не прекращаются. Святой Иоанн Лествичник, на основании слов св. Давида, пишет: «Не постихся, ни бдех, ни на земли лежах, но смирихся, и спасе мя Господь».


Амвросий Оптинский (Гренков)  

Если иноки последних времен не будут иметь монашеского делания, то в чем же они должны устоять при наплыве скорбей, чтобы улучить преславное и вожделенное спасение? Чтобы непогрешительно ожидать спасения себе от терпения скорбей, надо решить и уяснить себе этот вопрос. Его и решает епископ Игнатий: надо устоять в вере православной. Течение совершил, веру сохранил (2Тим. 4, 7) – это и есть непременное условие для получения венца небесного и исполнения евангельских заповедей, не отрекаясь и монашеского подвига. Читая жития святых и писания святых отцов, мы ясно видим, что их делание настолько возвышенно, что для нас, грешных, слабых, оно непостижимо, и даже иногда кажется невероятным нашему маловерию. Мы должны веровать, что подвиг этот, это дивное иноческое делание существовало некогда, мы должны благоговеть перед ним и признать смиренно, что мы отнюдь не имеем этого монашеского делания, не говоря уже о сокровенном душевном делании, непостижимом для нас, о великих молитвенных делах и других, мы не видим ныне ни столпников, ни безмолвников, ни послушников, ни всецелого отречения от мира, ни истинного покаяния, ни смирения, ни любви истинной, ни исполнения прочих добродетелей. Все ослабело, оскудело.
Смиренно признавая, что всего этого делания в нас нет, мы все же должны посильно себя понуждать на все эти делания в доступной для нашей немощи мере. Мы должны себя понуждать на всякую добродетель, бороться со всяким видом греха, не отдаваясь ему добровольно ни внешне, ни внутренне, хотя бы за эту борьбу со грехом и пришлось потерпеть скорби, мы должны остаться хотя недостойными, слабыми, но все-таки чадами, отдаленными потомками великих святых подвижников, носящими в душах и сердцах благоговение и преклонение перед их великим подвигом, как неким идеалом, хотя и непостижимым для нас, но влекущим нас к себе. Если в борьбе с грехом и соблазном мы не сдадимся, то есть не бросим посильного подвига, посильного подражания примеру святых Божиих, не откажемся от него, то мы устоим, по слову аввы Исхириона.


Никон Оптинский (Беляев)