Молитва, пост и бодрствование над собой, т.е. хранение своих мыслей и чувств, делают нас победителями врагов нашего спасения. Самое трудное из этих трех дел есть молитва – вечная добродетель, которая вследствие упражнения обращается в навык, а молитва до самой смерти требует побуждения, следовательно, подвига. Молитва трудна, так как ей противится наш ветхий человек, но она трудна еще и потому, что враг со всей силой восстает на молящегося. Молитва есть вкушение смерти диаволу. Хотя, конечно, он уже умер духовно, но молитва как бы снова поражает его, а потому он всячески ей противится. Даже святые, уж кажется, должны бы только утешаться молитвой, но по временам она и для них трудна. Правда, молитва несет с собой и высокие утешения, и не только праведнику, но и грешнику.


Варсонофий Оптинский (Плиханков)  

Состояние до получения внутренней молитвы… хаотическое, ужасно тяжелое. Игра на скрипке, если кто умеет играть, очень приятна, но при учении игре на скрипке – убийственные звуки. Так и это состояние есть как бы настраивание инструмента, начальные гаммы. Инструмент есть, рояль раскрыт, готов, перед нами ряд белых клавиш, игрока нет. Кто же этот игрок? – Бог. Нам должно подвизаться, а Господь по обещанию Своему: придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23), – придет к нам, и наш инструмент заиграет… Про эту музыку часто говорится в псалмах: Крепость моя и пение мое – Господь (Пс. 117, 14). Буду петь и воспевать Господу (Пс. 26, 6). Буду петь Богу моему, пока существую (Пс. 145, 2).
Это пение неизглаголанно. Чтобы его получить и идут в монастырь и получают, но один через 10, третий через 15, а четвертый через 40 лет.


Варсонофий Оптинский (Плиханков)  

Молитва бывает… во-первых – устная, во-вторых – внутренняя, сердечная, в-третьих – духовная. Внутреннюю сердечную молитву имеют весьма немногие, а имеющие духовную молитву встречаются еще реже. Духовная молитва несравненно выше внутренней, сердечной. Имеющие ее начинают познавать тайны природы, они смотрят все со внутренней стороны, на смысл вещей, а не внешнюю их сторону. Они постоянно бывают охвачены высоким духовным восторгом, умилением, от которых их глаза часто источают слезы. Их восторг для нас непонятен. Доступный нам восторг самых великих художников в сравнении с их духовным восторгом есть ничто, ибо он душевен. А преподобный Исаак Сирский говорит еще о четвертом роде молитвы, молитвы, выходящей за пределы нашего сознания… Что это за молитва, я не знаю. Быть может, ее и имел только один Исаак Сирский.


Варсонофий Оптинский (Плиханков)  

О поминовении на проскомидии справедливо вам говорит духовная особа, что не должно поминать явно грешников, пребывающих в нераскаянии, в заблуждении и расколах; по толкованию учителей церковных – через соединение частиц, вынутых за их имена, с Божественной Кровью, – не очищение, но [высшее] осуждение для них бывает. О грешниках же, но кающихся и полагающих начало, можно и молиться, и подавать на проскомидию, также поминать на молитве и обращении их можно, как и Церковь молит о соединении всех, однако ж, дабы с такой разборчивостью не подпасть бы вам фарисейскому мудрованию, подавайте на проскомидию о ближних ваших, известных вам; а о прочих молись вообще, и в мысли стараясь считать всех святыми (впрочем, не подражая делам их худым), [окажите] любовь свою каждому делами при случающихся обстоятельствах. Это будет надежнее, а то и в том и в другом случае опасно, [надо] избежать фарисейского мудрования и о себе мнения.


Лев Оптинский (Наголкин)  

Представьте себе, что какой-нибудь человек семейный, молодой, по ошибке был заподозрен в убийстве и сослан в Сибирь на вечную каторгу. У него осталась молодая жена с маленьким сыном.
Конечно, жена знала, что муж ее страдает невинно. Так проходит, положим, тридцать лет. Безвинно страдающий сидит в тюрьме и в узкое окошко видит всегда по вечерам, что дом генерала-губернатора освещается: там идут балы, танцы, пиры, веселье... Но вот прежнего губернатора сменили, приехал новый. По внешности в доме губернатора ничего не изменилось: также идут пиры и веселье. Но вот новый губернатор пожелал основательно осмотреть тюрьму. Окруженный подчиненными, идет он по тюремным заключениям и спрашивает каждого заключенного, за какую вину он здесь находится. Дошла очередь и до этого безвинного страдальца. Молодой губернатор спрашивает:
А ты за что?
За убийство, – отвечал тот и не стал оправдываться.
Но что-то губернатор начинает в него всматриваться пристальнее, спрашивает, откуда родом он, где жил, есть ли родные. И из рассказа узнает, что это его отец. Оба бросаются друг другу в объятия. Можете представить себе их чувства?! И мог ли предполагать губернатор, что в этой тюрьме сидит его отец, хотя он и видел эту тюрьму каждый день со своего высокого балкона. А также мог ли предполагать заключенный, что в этом роскошном доме, где каждый день пиры и веселье, живет его сын, которого он оставил ребенком пяти лет? Конечно, сын тотчас же освобождает отца! Делает запросы, справки, и оказывается, что действительно он невинно страдал, что убийца – совсем другой человек. Но почему этот заключенный был освобожден? Потому что сын его, когда узнал его, по своей влиятельности и силе повернул дело совсем в другую сторону... Подобно этому может быть, если сын поступит в монастырь, а родители его уже умерли, вот они и узнают, что их сынок поступил во святую обитель, и рады, что есть за них молитвенник. То просфорочку вынет за них, то на панихиде помянет, то еще как помолится, а они все повесточку получают да получают и переходят все к более и более легким мукам, ибо по молитвам Церкви умершие получают облегчение своей загробной участи. А какая польза родителям была бы, если бы он потерял веру в Бога и умер бы с проклятиями на устах?!
Я помню, когда я был маленький, у нас была картина в доме. Она изображала следующее: стоит Петр I Великий, а перед ним на коленях молодой человек, около которого стоит его отец, приговоренный к ссылке в Сибирь за какие-то преступления. Этот молодой человек просит Петра I освободить его отца, ибо он стар, не сможет перенести тяжких трудов, кроме того, в нем нуждается семья.
Лучше сошли меня в Сибирь вместо отца, ибо я молод, силен и свободен, – говорил юноша.
Петр прослезился и сказал: Освобождаю этого человека за то, что у него есть такой сын!
Так мне рассказывал про эту картину мой отец и учил меня молиться за него. Да и вообще учил он меня молиться. Возьмет, бывало, меня, поставит с собой и велит прочесть «Богородицу», «Царю Небесный» и еще что-либо. Учил меня читать 90 псалом, и я его тогда выучил наизусть в один день. Конечно, я теперь молюсь за отца каждый день.


Варсонофий Оптинский (Плиханков)  

Пишете вы, что молитва Иисусова вас оставила почти совершенно, а кажется, вы ее оставили, она же нимало не причиною. Старайтесь сколько можно заниматься ею устно и в служении, ибо Господь дарует молитву молящемуся; но смущаться также не должно за нестяжание сего священного дара, взгляните на свое рассеянное устроение и нравственность; мир и суета его помрачает свет ума, а вы с этим связаны крепкими узами. При лишении же этого многожелаемого дара молитвы обратитесь к тем средствам, которыми можем доказать любовь Божию – к исполнению Его святых евангельских заповедей: Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди (Ин. 14, 15), – в числе которых найдете и смирение, без которого ни одна добродетель не может быть благоприятна Богу… может быть, смотрительно Господь не попущает вам стяжания оной (молитвы), да не постраждете вреда.


Макарий Оптинский (Иванов)